Эпилог

На следующей неделе.

Мы с Момосэ сидели рядом за столиком у окна в кафе. Это кафе считалось в округе довольно дорогим, так что мы не могли заходить сюда запросто в обычные дни. А почему сейчас перед нами стояли чай и пирожные?..

— Простите, что так внезапно вас позвала, — сказала Кёдзигайя-сан с улыбкой.

Она и привела нас сюда, потому что хотела поговорить. Мы с Момосэ оба не знали, что ответить, и молча замерли. Но Кёдзигайя-сан, всё так же улыбаясь, продолжила:

— Как в последнее время дела у детективов по разбитым сердцам? Много работы?

Меня охватило жуткое напряжение. С каким намерением она это спрашивает?..

— Э-э... если честно, сейчас... мы уже не занимаемся деятельностью детективов по разбитым сердцам...

Когда я осторожно начал с этого, Кёдзигайя-сан озадаченно нахмурилась.

— ...Что?

— Ну... после всего случившегося у нас с Момосэ тоже были разные споры... мы оба много о чём думали... и решили, что, наверное, стоит ещё раз пересмотреть саму эту деятельность...

Пока я объяснял, Момосэ рядом со мной молчала. Возможно, перед Кёдзигайей-сан она чувствовала что-то вроде вины.

С тех пор мы так и не возобновили работу. Я действительно считал, что в существовании «детектива, который ищет факты разбитой любви», есть смысл. Более того, я сам на себе почувствовал, насколько он бывает нужен. И всё же вероятность, что клиент обратится к нам, не имея достаточной решимости принять правду, никуда не исчезла. Как и возможность ранить человека совсем не так, как мы собирались. На деле мы причинили Кёдзигайе-сан страшную боль. И это где-то глубоко внутри оставалось для меня тяжёлой занозой.

— Вот... как... — Кёдзигайя-сан сделала глоток чая и кивнула. — ...Может быть, моя просьба тоже стала одной из причин?

— ...

— ...

— Понятно.

Похоже, наше молчание она приняла за «да». Кёдзигайя-сан мельком посмотрела в окно. Потом слегка опустила голову, будто немного задумалась, и спросила:

— Если не против, расскажете мне, что вы сейчас думаете?

Она посмотрела на нас испытующе.

— Почему вы до сих пор не возобновили работу?

— Ну-у... — я немного замялся. — Честно говоря... не думаю, что это стоит говорить тебе в лицо...

— Я хочу услышать, — сказав это, она чуть подалась вперёд. — Наоборот, если я уже понимаю настолько много, но не могу услышать подробности, осадок будет куда хуже.

— ...Понял.

И правда, в этом она была права. Значит, придётся объяснить.

Я отпил чая и рассказал ей всё, что произошло. Что Момосэ хотела рассказать всё. Что я возражал и настаивал, что часть фактов нужно скрыть. И что теперь мы сами не понимаем, как принять то, что в итоге заставили Кёдзигайю-сан пережить такую боль.

— Понятно... — Кёдзигайя-сан скрестила руки на груди. — Тогда и вы выслушаете о чувствах той, кто оказалась в самом центре всего этого?

— ...Угу, — я вдохнул и кивнул.

Момосэ тоже, словно приготовившись, чуть приосанилась.

— Я... рада, что вы рассказали мне правду.

— ...

— Какой бы болезненной она ни была, каким бы слишком печальным ни оказался факт, я всё равно рада, что мне сказали. Ведь я попросила «детектива» проверить факты моей любви. Решила не искать их сама, а доверить это другим людям. Я была готова. Готова к тому, что мне могут предъявить тяжёлую правду. Хотя на деле мне сообщили нечто куда более жестокое, чем я ожидала... Но я ведь обратилась к вам именно потому, что надеялась узнать правду более беспристрастную и надёжную, чем смогла бы добыть сама.

— Но... — подала голос сидевшая рядом Момосэ. — Вам ведь было больно? Вы ведь были потрясены?

Лицо у неё, как и прежде, оставалось спокойным. Но я заметил, что в этом спокойствии проступил едва уловимый оттенок заботы.

— Да. Честно говоря, я была потрясена настолько, что думала: может, я умру, — Кёдзигайя-сан кивнула. — После этого у меня какое-то время совсем не было аппетита. Даже если я заставляла себя есть, меня тошнило. Мне было страшно идти в школу... Всё-таки я правда любила Кобаякаву-сэмпая. И Рин считала лучшей подругой. Поэтому мне казалось, что я больше ничему не могу верить... Что я уже никогда не смогу полюбить. И даже больше того — что, может, лучше вообще покончить со всем. Я думала об этом много раз.

Руки Момосэ крепко сжались у неё на коленях. Но Кёдзигайя-сан продолжала говорить без запинки.

— И всё же... однажды я вдруг вспомнила. Лицо Тиёды-сан, когда она рассказывала мне результаты расследования. Она сообщала факты мне, человеку, с которым только недавно познакомилась, но делала это с такой искренней серьёзностью... Я вспомнила то ваше лицо. И подумала: этой девушке, может быть, я могу верить. То, что я смогла узнать факты... возможно, было единственным спасением для моей любви, которая закончилась так жестоко.

— ...

— И ещё, — Кёдзигайя-сан посмотрела на меня. — Мне было очень приятно, что Нономура-кун был так добр ко мне. Даже во время отчёта ты всё время смотрел на меня, с испариной на лбу... Ты волновался, да? И потом... многое взял на себя, помог разобраться с последствиями... Прости, что доставила столько хлопот.

Я молча покачал головой.

— Правда, мне кажется, вы двое хорошая пара. Тиёда-сан, которая честно сообщает факты, и Нономура-кун, который заботится и переживает. Вы оба нужны, и ни без кого из вас нельзя обойтись. Конечно, в будущем вам, возможно, придётся думать и о той осторожности, которой раньше не хватало. Но всё-таки я... — сказав это, Кёдзигайя-сан улыбнулась. — Хочу, чтобы детектив по разбитым сердцам продолжал работу. А я постараюсь снова стать подругой Рин.

***

— Ты всё ещё считаешь, что любовь однажды заканчивается?

После уроков, на крыше, я задал этот вопрос Момосэ, которая рассеянно стояла рядом. За сеткой ограждения, за которую я держался, в углу школьного двора Одзаки-кун и Сихори что-то делали возле стены. Может, как раз вырезали новую черту для иероглифа «正».

— Не знаю, — ответила Момосэ. — Где-то внутри я всё ещё так думаю. Но ещё я думаю, что было бы хорошо, если бы это было не так. И, возможно, это правда не так. В любом случае, я не могу сказать наверняка.

За Момосэ я увидел уверенную, лёгкую походку Кёдзигайи-сан, которая уходила домой. А ещё дальше, в кабинете северного корпуса, Серидзава-сан, кажется, сидела рядом с Сакаи-саном и перешивала пуговицу на его форме.

— А вы как думаете, сэмпай? Вы всё ещё считаете, что это не так?

— ...М-м...

Я отвёл взгляд от Момосэ и задумался. На переходе между корпусами шли Нанао-сан и Токита-сан; Нанао-сан держала в руках что-то похожее на мангу.

— ...Я всё-таки верю, что, может быть, существуют чувства, которые длятся вечно, — сказав это, я повернулся к Момосэ. — То есть... честно, у меня нет никакой логики. Нет причины. Но сейчас мне кажется, что это чувство будет продолжаться всегда... что оно не должно где-то закончиться... И если так, я хочу назвать его вечностью.

Я прекрасно понимал, что такими словами Момосэ не убедишь. То, что я говорил, было скорее голой верой, чем доводом. Это не был ответ, который мог бы как следует противостоять логически выстроенному отчаянию Момосэ.

И всё же я правда так думал. Что это чувство, это волнение рядом с Момосэ, может длиться вечно. И что я хочу сказать ей об этом. Наверное, это всё, что я сейчас мог сделать, и всё, что мог сказать. Поэтому я хотел верить этому чувству. И хотел, чтобы Момосэ тоже в него поверила.

— Понятно.

Кивнув, Момосэ снова рассеянно посмотрела на школьный двор.

А потом...

— Тогда я тоже поверю. Тебе, Цукумо... — тихо добавила она.

— ...

...М-м? Она сейчас как меня назвала? По имени? Да ещё и без «сэмпай»?

— Всё-таки не приживается, — не глядя на меня, как обычно, Момосэ сказала это и выдохнула. — Я думала, если мы любим друг друга, то должны обращаться друг к другу и говорить как-то так. Но, похоже, привычный вариант всё-таки подходит лучше всего.

...Правда? А мне, если честно, даже нравилось, когда меня называли просто по имени. Точнее... сердце у меня от этого порядком забилось, и в груди что-то дрогнуло.

— Что ж, пора.

Момосэ проверила экран телефона и произнесла:

— Вернёмся в клубную комнату, сэмпай.

***

— Поэтому я и сказал ей: такого точно нет, я люблю только Эрико, ей совершенно не о чем беспокоиться.

С отчаянным выражением на лице сидевший перед нами ученик, двенадцатый клиент детектива по разбитым сердцам, излагал свою историю.

— Но Эрико сказала: «И всё равно я не могу тебе верить»... Сказала: «С такими чувствами я больше не могу с тобой встречаться», — и ушла от меня.

— Понятно, — Момосэ кивнула и взъерошила волосы.

Это было после уроков, в начале декабря, ровно через неделю после встречи с Кёдзигайей-сан.

Обычная клубная комната детективного клуба. Моё обычное «место помощника». В лучах послеполуденного солнца волосы Момосэ мягко поблёскивали. В зимнем свете всегда есть что-то хрупкое.

Мы возобновили работу детектива по разбитым сердцам. В расследованиях нужно с величайшей осторожностью следить, чтобы к делу не примешивались личные чувства. Все установленные факты нужно сообщать честно. Мы строго держались этих двух пунктов, и в этом наша позиция почти не отличалась от прежней.

Но кое-что всё же изменилось.

— Хотя у меня правда нет ничего такого, за что должно быть стыдно... Мне так грустно, я всё думаю, почему всё так вышло...

Клиент нахмурился. Угу, похоже, мой выход. Чтобы Момосэ могла сосредоточиться на выяснении фактов, я должен поддержать его.

— Это, должно быть, было тяжело... И то, что вам не поверили, и то, что из-за этого пришлось расстаться.

— Да... Я даже удивился, что в мире бывают настолько печальные вещи, — клиент с глазами, полными слёз, кивнул мне. — Поэтому я... хочу узнать... Правда ли Эрико бросила меня потому, что больше не могла верить... Мне во что бы то ни стало нужно это знать...

Вытирая глаза, клиент выдавил эти слова, словно выплёвывая их.

— Понятно. Хорошо, — Момосэ кивнула. Её растрёпанные волосы мягко качнулись. — Тогда правильно ли я понимаю, что ваша просьба звучит так: «Я хочу узнать настоящую причину, по которой Маэда Эрико меня бросила»?

— Да.

Клиент кивнул.

— В таком случае, последний вопрос для подтверждения.

— ...Да.

— В ходе расследования может выясниться нечто совершенно неожиданное. Вы можете столкнуться с фактом более жестоким, чем предполагали, или с правдой, которую будет трудно принять. И всё же... вы желаете продолжить расследование?

И сегодня где-то начинается любовь, а где-то она заканчивается.

В ком-то начинается вечность, а в ком-то вечность обрывается.

Думаю, люди всегда так и жили. Сходились и расходились, влюблялись и остывали. И этот крошечный круговорот, наверное, будет продолжаться ещё очень долго. Через сто лет, через тысячу, да хоть до самого исчезновения человечества.

И раз так, я... Даже если так, я... Хочу честно смотреть в лицо этим чувствам. Хочу не отводить глаз от тяжести в груди, от бешено стучащего сердца, от дрожи в руках, от жара на лбу. И если человек, желающий того же, придёт к нам за спасением, я как помощник детектива по разбитым сердцам хочу ответить на его просьбу изо всех сил.

— И всё же... я хочу знать правду.

Когда клиент кивнул, Момосэ произнесла, словно объявляя приговор:

— Детектив по разбитым сердцам Момосэ и её помощник Нономура принимают вашу просьбу.