Дело 4. Всё о разбитом сердце (всё о моей любви)

За раздвижной дверью, которую я открыл с опаской, Момосэ в комнате детективного клуба не оказалось.

На следующий день после отчёта Кёдзигайе-сан. После уроков.

До сих пор, когда я вот так открывал дверь клубной комнаты, первым, что попадалось мне на глаза, было лицо Момосэ. Она, похоже, шла сюда сразу после занятий и обычно приходила раньше меня. Но сегодня её не было. Ни на «месте детектива», ни на «месте помощника», ни у окна, ни возле книжного шкафа — нигде не виднелся её маленький силуэт.

Я ожидал этого. После вчерашнего разговора даже она вряд ли смогла бы как ни в чём не бывало прийти в клубную комнату. К тому же я сам заявил, что больше не позволю детективу по разбитым сердцам пользоваться этой комнатой. А раз Момосэ детективы не интересовали, причин приходить сюда у неё... совсем не осталось.

И всё равно у меня было чувство, будто из тела вырвали какую-то часть. Будто я потерял один из органов, необходимых для жизни, и теперь стало тревожно и пусто.

Потирая сонные глаза и прижимая ладонь к неприятно сжавшемуся животу, я опустился на «место помощника». В итоге прошлой ночью я почти не сомкнул глаз. Стоило насильно зажмуриться, как в голове всплывало одно за другим, мысли крутились вхолостую, и я сам не заметил, как наступило утро. Если подумать, в предыдущую ночь я тоже почти не спал, так что нормального сна не было уже два дня подряд.

В классе второго года, седьмого класса, куда я пришёл, протирая глаза, мне тоже не удалось успокоиться. Место Кёдзигайи-сан, справа позади меня, примерно в центре класса, целый день пустовало, и каждый раз, когда я туда смотрел, меня терзала вина.

— Всё-таки... в итоге ведь никто не стал счастливым...

Я смотрел в окно, и эти слова сами сорвались с губ. Как я и думал. Я был прав. Момосэ сказала Кёдзигайе-сан правду, и в результате никто не стал счастлив. То, что сделала Момосэ, было ошибкой.

Я какое-то время сидел, ничего не читая и просто глядя в пустоту, когда дверь клубной комнаты со звуком открылась.

— ...Цукумо-сэмпай?

В дверях показалась... Сихори. На мгновение во мне вспыхнула слабая надежда, и от этого стало противно самому себе.

— ...О, чего случилось? — ответил я кое-как.

Наверное, раз знакомый человек пришёл, надо было принять её повежливее, но сейчас я был не в том состоянии.

— Я вчера много чего от Момо по телефону услышала... Сегодня она и в школу не пришла...

У Сихори, что было редкостью, голос звучал подавленно. Она вяло вошла в комнату и села на «место клиента».

— ...Вот как. Значит, она осталась дома.

Боль в груди слегка вернулась. Честно говоря, я не думал, что бесстрастная Момосэ может получить такой удар. Не прийти в детективный клуб — это ещё ладно, но чтобы вообще пропустить школу...

— Эм, я не знаю, насколько глубоко можно лезть с вопросами...

В её тоне проступало что-то вроде осторожной заботы.

— Цукумо-сэмпай... вы правда уходите из детектива по разбитым сердцам?..

Я немного помедлил и кивнул, не глядя на неё.

— Собираюсь.

— Понятно... А я думала, вы хорошая пара...

Сказать, что моя решимость не дрогнула, было бы ложью. И всё же вывод не менялся: я больше не мог ей помогать. Даже обдумав всё за ночь, я не хотел отступать. Раз уж я увидел в этой деятельности смертельный изъян и раз уж мы действительно тяжело ранили мою подругу, нельзя было как ни в чём не бывало продолжать дальше. Нужно было поставить точку как следует.

— Она тоже... Момо сказала, что уйдёт из детективного клуба...

Сихори опустила плечи и продолжила:

— В ближайшее время подаст заявление о выходе.

В груди резко похолодело. Значит, она правда так решила. Не только сегодня — и завтра, и потом Момосэ больше не придёт в эту комнату.

— Ну, если вы оба так решили, я останавливать не собираюсь...

Сихори медленно подняла лицо и посмотрела на меня.

— Только сделайте так, чтобы потом не жалеть...

Она встала со стула, махнула рукой: «Ну, до встречи», — и вышла из клубной комнаты.

...Неожиданно. Уж от неё я скорее ждал чего-то вроде: «Так нельзя!» или «Сейчас же идите извиняться перед Момо!».

В клубной комнате я снова остался один. Я перевёл взгляд к окну и увидел, что за ним начал кружиться мелкий снег. Вздохнув, я взял с полки случайный детектив и принялся листать. Я уже почти забыл, но вообще-то моя настоящая клубная деятельность — изучение детективов. Раз Момосэ больше не придёт, отныне я буду, как в прошлом году, тихо сидеть и читать книги. В конце концов, именно такой жизни я вроде бы и хотел.

Но... в груди почему-то всё тревожно дрожало, и я никак не мог сосредоточиться на строках. Руки тряслись, страницы нормально не переворачивались. С таким настроем сидеть здесь бессмысленно; я уже подумал, не уйти ли сегодня пораньше, как в кармане завибрировал телефон. На экране было письмо от Сихори.

Тема: просьба

Текст: Я сейчас поговорила с семьёй Момо, говорят, она со вчерашнего дня ничего не ест и сидит у себя в комнате. Я уже реально волнуюсь, не сходите проверить, как она?

...Она заперлась без еды и воды? То есть дело было не только в пропуске школы...

В сонной, мутной голове промелькнули разные мысли. Это вредно... Родители ведь тоже будут переживать. Момосэ вообще-то довольно хорошо ест, значит, наверняка голодная... Но... идти к ней именно мне казалось неправильным. Если я приду, мы снова можем разругаться, да и сам я до сих пор не мог простить Момосэ за то, что она ранила Кёдзигайю-сан...

Я коснулся экрана и ответил: «Сходи сама». Вообще, почему Сихори специально хочет отправить меня? Она же знает, что случилось...

Ответ пришёл сразу.

«Я сегодня правда не могу. И сколько бы я сейчас с Момо ни разговаривала, её чувства всё равно не сдвинутся. Наверное, изменить эту ситуацию можете только вы, Цукумо-сэмпай».

От этих строк я вздрогнул.

...Да, возможно, она права. Раз именно я был участником той ссоры, значит, именно я, наверное, лучше всех могу убедить Момосэ. И на мне, возможно, лежит ответственность попробовать. И ещё...

— ...Точно.

Я вдруг вспомнил. У меня же до сих пор её DVD «Лай-любовь!». После недавнего дела Токиты-сана мне захотелось посмотреть аниме-версию, и я взял у Момосэ, у которой диски уже были, с первого по третий том.

Конечно, возвращать их именно сегодня было необязательно. Момосэ не торопила, да и я ещё не посмотрел бонусные материалы к третьему тому. Но если подумать, что дальше наши отношения могут измениться как угодно, лучше, наверное, вернуть их пораньше. А заодно, передавая диски, можно будет немного поговорить. В этом уж точно не будет ничего плохого.

...Да. Только это. Вернуть DVD и немного с ней поговорить.

«Понял, схожу».

Ответив так Сихори, я начал собирать вещи. То, что я почему-то торопился... наверняка было просто из-за начавшей портиться погоды.

***

— Слушай, Момосэ...

На втором этаже дома Тиёда, куда я попал впервые, перед дверью комнаты Момосэ, к которой меня проводила её мать, я уже в который раз повторил этот зов.

— Открой...

Ответа не было.

— Я «Лай-любовь!» вернуть хочу. И ещё пудинг с заварным пирожным купил. Ты ведь голодная.

— ...

— Сихори тоже волнуется... Хоть на минуту покажись...

— ...

— Эй.

— ...

— ...Эй.

С тех пор как я начал звать её, прошло уже несколько десятков минут. Из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука.

Я с силой поскрёб голову. Я просчитался. Совершенно недооценил ситуацию. Мне казалось, если я правда приду к ней домой, мы, конечно, сможем поговорить. Что так или иначе положение изменится. Но сколько бы я ни стучал в дверь, изнутри не отвечали, и сколько бы ни звал её по имени, никакой реакции не было.

Поначалу я даже подумал: «Может, её там нет?» И всё же время от времени за дверью слышались звуки. Будто она ворочалась на кровати, будто шуршала ткань одежды. Ошибки быть не могло. Момосэ была в комнате и намеренно игнорировала каждый мой зов.

Тогда... что делать? Я пришёл сюда, а в итоге она меня отвергла. Что теперь? Извиниться? Нет, я и сейчас не думаю, что был неправ. От Кёдзигайи-сан всё-таки следовало скрыть правду. Тогда наоборот, попробовать рассердиться? Нет, от этого Момосэ только ещё больше упрётся. Продолжать говорить через дверь... тоже, скорее всего, бессмысленно. Я уже сколько пробовал, и результата пока не было.

И тут у меня в голове всплыл ещё один вопрос. Не «что делать» — а чего я вообще хочу? Если я просто хочу вернуть DVD «Лай-любовь!», можно оставить их здесь и уйти. Почему же мне не хочется так поступать? Зачем я пришёл сюда и зачем продолжаю говорить с ней через дверь?

— ...

Ответ был очевиден. Я хочу поговорить с Момосэ. Встретиться, увидеть её лицо, поговорить. Только... я не понимал. Не понимал, почему хочу этого.

Я обеими руками взъерошил волосы. Выдох был горячим. Почему я хочу такого от Момосэ, с которой так поссорился, от Момосэ, которой сам заявил, что не дам ей пользоваться клубной комнатой?

— ...А-а, да чтоб...

От растерянности слова сами вырвались наружу.

— Не понимаю я... что мне делать...

За дверью ничего не изменилось.

— Сихори сказала... Ты же собираешься уйти из клуба, да?.. Тогда хотя бы напоследок могла бы немного со мной поговорить... Почему ты так упрямишься...

Что-то похожее на настоящие чувства само вытекало изо рта. Я не знал, что скажу дальше, но остановить себя уже не мог.

— Наши отношения за всё это время для тебя были настолько пустыми?.. А я считал тебя... ну, довольно важной младшей в клубе... Радовался, когда ты вступила, и пусть ты детективы не читала, мне почему-то было весело, когда ты сидела в комнате... Нет. Не это я хочу сказать! Я хочу сказать... не это, а... да чёрт, правда не понимаю!

Чувства разогревались. Слова становились горячее.

— Не понимаю, но я просто... хотел с тобой поговорить! Я точно не хотел, чтобы всё закончилось вот так! Да ладно, всё, врал я про «Лай-любовь!», будто только вернуть хотел! Но... тогда почему ты не открываешь?! Эй, Момосэ!

— ...

— Давай нормально поговорим! И о том, что дальше, и о том, что было раньше! Если после этого ты не передумаешь... если всё равно уйдёшь из клуба, я останавливать не буду! Так что покажись мне напоследок!

...Говоря это, я инстинктивно понимал: если и теперь ничего не выйдет, уже не выйдет ничего. Больше я не мог сказать Момосэ ничего. Я не мог солгать, не мог приукрасить, и всё, что такой я мог выдать, — только это. Жалко, цепляюще, но честно. И если даже после этого Момосэ не станет меня слушать, если не откроет эту дверь, — больше ходов нет.

И всё же...

— ...

За дверью не прозвучал голос Момосэ. Тишина продолжалась как прежде. Из-за окна в коридоре донёсся птичий крик. Не вышло. Даже после всего этого не вышло. Ладони начали неметь. Из-за крика в горле слегка заболело.

— ...Я пойду.

Силы ушли из всего тела, и я произнёс это почти шёпотом.

— Извини, что вломился... Только ты там не засиживайся совсем. Сихори... и родные тоже волнуются...

Я поднял с пола сумку, оставил возле двери только «Лай-любовь!» и подумал, что человеческие отношения удивительно хрупкие. Как бы близко люди ни общались, одной ссоры достаточно, чтобы всё легко перевернулось. Может, теория Момосэ о том, что «любовь когда-нибудь заканчивается», на удивление верна.

Если так же заканчиваются наши с ней отношения. Если даже «дружба», которая казалась чуть прочнее любви, настолько ломкая.

— Тогда пока... Похолодало, так что смотри не простудись.

Сказав это коротко напоследок, я пошёл по коридору. И в этот момент в комнате раздался шорох ткани. Маленькие шаги приблизились к двери, и та медленно открылась.

...Кожа была в ужасном состоянии. Макияж осыпался, на ней была помятая пижама, и Момосэ стояла передо мной каким-то пустым взглядом. А волосы... я никогда не видел их настолько растрёпанными, спутанными и сбившимися в комья.

Я изумился её виду, полностью измождённому, и тогда Момосэ хриплым голосом сказала:

— ...Проходите.

...Похоже, хотя бы выслушать меня она всё-таки решила. Чувствуя слабую радость, облегчение и вместе с тем напряжение, я повернулся к ней и вошёл в комнату следом.

Я впервые оказался в комнате Момосэ и, волнуясь, огляделся. Пространство примерно на восемь татами, довольно просторное. Полки, плотно забитые мангой для девушек, сэйнэн-мангой, DVD и небольшим количеством ранобэ, впечатляли, но всё остальное было в основном украшено девичьей мебелью и мелочами. Сладкий запах — ароматическое масло или что-то такое? На полу немного валялась одежда и недочитанная манга, и от этого я странно живо ощутил: вот здесь Момосэ живёт.

— ...Для начала, пудинг или заварное пирожное? — сказав это, я поднял пакет из комбини. — ...Если ничего не хочешь, я съем и то и другое...

Из живота молчавшей Момосэ раздалось: «ур-р».

— Пудинг, — ответила она хриплым голосом.

Я достал пудинг из пакета и протянул ей. Момосэ села на кровать, сразу открыла крышку и начала быстро есть. Похоже, она и правда была ужасно голодна. Я рассеянно смотрел на неё и вдруг заметил, что в промежутке между пуговицами пижамы чуть виднеется округлость груди. Нижнего белья на ней, кажется, не было. От её почти неестественно белой кожи сердце дёрнулось, и я спешно отвёл взгляд. О чём я думаю в такой момент...

Немного поколебавшись, я сел на пол напротив кровати, и из-за разницы в высоте мне пришлось смотреть на лицо Момосэ снизу вверх. Так или иначе, дальше оставалось говорить честно, без расчётов. Лгать сейчас бесполезно. Нужно сказать, что думаю, и спросить о том, что тревожит.

Она в мгновение ока доела пудинг, и я, немного подумав, начал:

— ...Я много чего от Сихори услышал. Что ты теперь... будешь делать с детективом по разбитым сердцам?.. Найдёшь другое место... продолжишь одна?

Я не то чтобы был особенно привязан к этой деятельности. Скорее я всегда просто втягивался за Момосэ. И всё же какие-то чувства к ней у меня были, и мне было не всё равно, что она собирается делать после моего ухода. Но...

— Я собираюсь прекратить, — Момосэ сказала это коротко.

— ...Почему...

— Потому что без вашей чуткости, сэмпай, деятельность детектива по разбитым сердцам не держится.

От неожиданной фразы сердце чуть ускорилось.

— Раз я не способна обращать на это внимание, ваше присутствие было для детектива по разбитым сердцам необходимо. Без этой чуткости, думаю, наши личности очень быстро раскрыли бы, и нормально заниматься расследованиями мы бы не смогли.

...Момосэ ценила во мне это? Честно говоря, мне казалось, что она считает такие мои старания совершенно бесполезными. Судя по её обычному поведению, я даже думал, что она, возможно, воспринимает их как помеху... Услышать такое сейчас было странно спасительно. Но...

— Однако это не значит, что я хоть за что-нибудь соглашусь продолжать деятельность с вами.

Этой фразой она сбросила меня с краткого подъёма.

— Поэтому детектив по разбитым сердцам заканчивается.

— ...Понятно, — я кивнул.

Почему-то мне стало жаль. Я не понимал ни причины, ни основания, но мне было жаль, что она так решила. Однако... я больше не мог её убеждать или заставлять отказаться от этого решения. Сам я тоже не мог сказать, что хочу продолжать эту деятельность. Правда ничего не поделаешь.

— Тогда...

Почти цепляясь, я продолжил:

— Т-ты всё равно... иногда заходи в клубную комнату. Ну, ты больше не будешь членом детективного клуба, но это ведь не запрещено...

Говорить такое человеку, с которым поссорился, было обидно, но я любой ценой хотел избежать полного разрыва. Наверное, для меня Момосэ всё-таки была важной младшей в клубе. Единственной моей младшей, с которой мы провели больше полугода и многое пережили. Если эти отношения закончатся из-за одной ссоры... это будет слишком печально. И всё же...

— Нет, — Момосэ опустила взгляд. — Не приду.

— ...Почему...

От её упрямого тона у меня закружилась голова, и я спросил.

— ...Я хочу как можно меньше видеть ваше лицо, сэмпай.

Она ответила с выражением, на котором не было видно чувств. В голове стало пусто. Кончики пальцев онемели. В ушах зазвенело. Не хочет видеть моё лицо?

— ...Что это значит?..

Мой голос, задавший очевидный вопрос, заметно дрожал.

— Я больше не хочу с вами встречаться, сэмпай.

— ...

— Не хочу больше находиться рядом.

Я отчётливо понял. Она меня возненавидела. Момосэ меня возненавидела. Настолько, что не хочет видеть моё лицо. Настолько, что не хочет встречаться. Окончательно возненавидела.

...Я глубоко вдохнул и почувствовал холодный запах снега. Встав, я нерешительно протянул руку и погладил её по голове. Сквозь пушистые волосы чувствовалось тепло её тела.

— ...Момосэ.

Я думал, она отстранится, но она без сопротивления подняла на меня пустоватый взгляд.

— ...Я пойду.

— ...

— ...Если подумать, эти полгода были довольно весёлыми.

Странно, но никаких чувств не поднималось. Будто осталось одно тело, а человек по имени «я» стал пустым. Только... почему-то холодно. Я посмотрел в окно: снег, который должен был едва кружиться, уже падал крупными хлопьями.

— ...Если ты говоришь, что больше не хочешь меня видеть, ничего не поделаешь... но я хотел ещё побыть с тобой, Момосэ, поэтому мне грустно.

Момосэ всё тем же пустоватым взглядом смотрела на меня. Почему-то мне казалось, что на её лице проступает чувство, которого она раньше никогда не показывала.

— Спасибо за всё. Когда ты была рядом, Момосэ, я был вполне счастлив.

Я убрал руку и поднял сумку. Момосэ просто смотрела на моё лицо с выражением, по которому невозможно было понять, о чём она думает. И я тоже почему-то не мог оторвать глаз от её глаз.

Её очертания слегка расплывались. Бледно-розовые губы. Круглые глаза, обрамлённые длинными ресницами. Маленькая родинка-слезинка под левым глазом. Даже в такой момент я подумал, что у неё красивое лицо. Мы всё время были рядом, и это стало чем-то само собой разумеющимся, но Момосэ милая. И картина, где она под мягким светом лампы прямо смотрит на меня, казалась какой-то нереальной, как полотно.

— ...

Я заметил, что её лицо постепенно приближается, только когда расстояние между нами уже стало совсем маленьким. В тот же миг её большие глаза медленно закрылись, и прежде чем я успел пошевелиться, её губы коснулись моих. На мгновение я не понял, что происходит. В голове стало бело. Ощущение мягких губ Момосэ удивительно ярко осталось на моих губах. Едва уловимый запах пудинга.

Сколько мы так пробыли — минуты или секунды, я не знаю, но где-то тогда, когда я наконец начал вполне понимать сам факт «мы целуемся», Момосэ отстранилась. Она снова села на кровать из положения на коленях и вдруг скривила лицо.

— ...А?

В комнате повисла тишина, похожая на вакуум. Беззвучие, в котором, казалось, можно услышать дыхание и стук сердца друг друга. После небольшой паузы Момосэ дрожащим голосом спросила:

— ...Ч-что... я сейчас... сделала с вами, сэмпай?

Её лицо было мертвенно-бледным, и было ясно, что она тихо впадает в панику.

— Н-ну... наверное... по... по... це... луй?

— П-почему?..

— Э-это... я у тебя хотел спросить...

Руки Момосэ начали дрожать.

— Ч-ч... что я вообще... ч-что делаю?.. Сэмпа... сэмпаю... по... это... по-целуй... вообще... не... понимаю...

Момосэ бормотала как сломанный робот. И, разумеется, перед ней я тоже был в жесточайшем смятении. По всему телу выступил странный пот. Горло начало пересыхать.

— ...

— ...

Я не понимал, что сказать. Не понимал, что делать. Почему Момосэ вдруг сделала такое? Ведь... она же больше не хочет видеть моё лицо?У самой Момосэ взгляд метался во все стороны, всё тело дрожало. Я впервые видел её в таком состоянии...

И тут я наконец пришёл в себя.

— ...Э-эм! ...Н-не знаю, что это было, но я пойду, ха-ха.

Оставаться здесь дальше я не мог. Казалось, голова сломается.

— П-понятно...

— Угу... тогда...

— Да...

Я неловко махнул рукой и поспешно вышел из комнаты.

***

Я добрался до своей комнаты, бросил сумку и рухнул на кровать.

Я поцеловался с Момосэ. В голове всплыл запах пудинга. Я вспомнил ощущение её мягких, чуть влажных губ.

— Ы-ы-ы!

Уткнувшись лицом в подушку, я извивался от переполнявших меня чувств. Ничего не понятно. Сама Момосэ, судя по всему, тоже была в полном смятении. Она выглядела так, будто сама поразилась своему поступку. Что это вообще было, да что это такое. Мы поссорились, я уже был готов к разрыву, и вдруг случается такое. Слишком уж бессвязно. В её поступке не было вообще никакой логики.

— ...У-а-а-а-а...

Голос сам вырвался наружу. Честно говоря, это был мой первый поцелуй. Я впервые в жизни сделал такое с девушкой. Ну конечно, с парнями тоже не делал. Я и представить не мог, что это произойдёт именно так, без подготовки, без предчувствия, вообще без ничего.

Что делать? Что мне теперь делать? Я отчаянно пытался думать, но... быстро понял, что прямо сейчас ничего сделать не могу.

...Точно. Ведь между мной и Момосэ больше не осталось связи. Детектив по разбитым сердцам закончился. Момосэ меня ненавидит. Наверное, с завтрашнего дня начнётся настоящая жизнь без Момосэ.

Конец человеческих отношений — он такой? Такой непонятный и бессмысленный?

...Хотя бы значение того поцелуя я хотел бы знать, подумал я, глядя в потолок.

***

Но. На следующий день, открыв дверь клубной комнаты, я увидел:

— Добрый день.

В глубине комнаты, на «месте детектива», сидела Момосэ. Аккуратный боб, тщательно нанесённый макияж. Совершенно спокойное лицо. Я машинально закрыл дверь и невольно застыл на месте.

...Почему она здесь?.. Ничего не понимаю. Немного подумав, я пришёл к убедительной гипотезе.

...Может, это галлюцинация. Вчера я слишком много думал о Момосэ, вот и увидел её. Да, точно. Если открыть дверь ещё раз, там никого не будет.

— Ха-ха... ну да, конечно.

С такими словами я снова потянул раздвижную дверь, и всё же там была Момосэ.

— Сэмпай. Сегодня я пришла сюда по определённой причине. Я не возвращаюсь в детективный клуб, но позвольте мне немного поговорить.

Она сказала это тихо. В отличие от вчерашней явной растерянности, она, казалось, полностью вернула самообладание.

— Если можно, подойдите чуть ближе. Так будет удобнее говорить.

Сказав это, она взъерошила волосы.

— ...А-ага...

Сильно сбитый с толку, я всё же кивнул, вошёл в комнату и, нервно колотясь сердцем, сел на «место помощника». Как она может держаться так спокойно после того, что случилось...

— Прежде всего, сэмпай, прошу прощения за вчерашнее.

Она повернулась ко мне и коротко поклонилась.

— Думаю, сделав такое, я причинила вам крайне неприятные чувства. За это я искренне извиняюсь.

...Неприятные? Как оно было? Мне было неприятно, что со мной «сделали такое»? Я не понимал... Но сказать ей это прямо я тоже не мог, поэтому неопределённо кивнул.

— Так вот, причина, по которой я сегодня пришла сюда: у меня есть одна просьба.

— ...Какая?

— Не могли бы вы вместе со мной решить ещё одно, последнее дело?

...Дело? Снова пришёл запрос к детективу по разбитым сердцам? Когда? Во всяком случае, вчера, пока я был в клубной комнате, клиент не появлялся...

— ...Чьё дело?

Когда я спросил, Момосэ обратилась не ко мне, а к двери за моей спиной:

— Входи.

Раздвижная дверь скользнула в сторону. Я затаил дыхание и смотрел, и перед нами стояла...

— ...Здрасьте.

Сихори. Я на миг не понял смысла. Но спустя короткую паузу быстро догадался. Если клиентом у нас будет она, значит...

— Одзаки-кун... меня бросил...

Сказав это, Сихори потемнела лицом и опустила голову.

***

— Мы начали встречаться двадцатого мая... Я почти сразу влюбилась в него в легкоатлетическом клубе, и он, похоже, тоже обращал на меня внимание, так что через какое-то время после Золотой недели я призналась...

— Понятно, — Момосэ кивнула, слушая объяснение Сихори. — И как после этого складывались ваши отношения?

То, что она перешла с обычной речи на вежливую, говорило о твёрдом принципе, и я уже даже не раздражался, а скорее поражался. Она и с близкой подругой держится деловым тоном...

— Да как, просто нормальная влюблённая парочка. Каждый день вместе возвращались, целовались сколько-то, всякие там взрослые штуки тоже были, доверяли друг другу всё больше... Иногда ссорились, но это же нормально, да? И вот скоро полгода как встречаемся, мы говорили, что надо отметить, а ровно накануне он вдруг сказал, что хочет расстаться...

— Понимаю. Накануне полугода — значит, девятнадцатого ноября. Три дня назад.

— Угу. Вечером внезапно позвал...

Три дня назад... как раз примерно тогда мы следили за Нисио-сан... Одновременно с этим у неё происходило такое...

...А? Погодите. Значит, когда я видел её вчера, она уже рассталась с Одзаки-куном...

Я наконец понял причину непривычно тихой Сихори. Она была подавлена. Её только что бросил парень, которого она любила. Конечно, за Момосэ она тоже переживала, но дело было не только в этом.

— Понимаю. А был ли какой-то повод, что-то, из-за чего вас могли бросить?

— Вот вообще ничего не приходит в голову... Мы же правда до самого конца были близки. Смотри...

Сказав это, она достала что-то из кармана. Это была фотонаклейка. Милая фотография: Сихори с широкой улыбкой вцепилась в руку Одзаки-куна, а он смотрит в камеру с каким-то смущённым выражением. Одзаки-куна я видел впервые, но впечатление он производил довольно приятное. Коротко подстриженные волосы, правильный нос, резкие глаза — да, его вполне можно назвать красавчиком. На миг в памяти всплыло поверхностное обаяние Кобаякавы-сэмпая, но тот, наверное, был сверхредким случаем.

Похоже, это было свидание в снежный день: на плечах их пальто блестели белые крупинки. Внизу фотографии было написано: «11/18 свидание в Саппоро!» Восемнадцатое... это же за день до расставания...

— ...Меня бросили, а я вообще не понимаю почему, и я не знаю, что делать...

Сказав это, Сихори опустила голову. В конце концов из её глаз начали капать слёзы. От впервые увиденного подавленного лица Сихори у меня сжалась грудь. Эта девочка тоже плачет, когда переживает несчастную любовь...

— Детектив по разбитым сердцам... Я от Цукумо-сэмпая и от Момо слышала, что вы собираетесь бросить... Если вы оба так решили, я не могу возражать... но если можно попросить об эгоистичной просьбе, я хочу, чтобы вы выяснили, почему меня бросили...

Она говорила непрерывно, будто вода переливалась через край.

— Понимаю. Значит, ваша просьба в этот раз: «узнать, почему Одзаки Синьити бросил меня». Всё верно?

— Угу...

— Хорошо. Тогда позвольте мне сначала обсудить это с помощником. О том, примем ли мы дело, сообщим позже, так что немного подождите.

***

— Прошу вас.

Когда Сихори ушла, Момосэ прямо посмотрела на меня. Что было для неё редкостью, она не чесала волосы, не прикладывала руку к подбородку, а сидела ровно.

— Я понимаю, что после вчерашнего заявления о полном разрыве просить такое бесстыдно. И всё же я хочу, чтобы вы в последний раз поддержали меня. Одна я в итоге проведу расследование вполсилы. Без человека, способного заботиться о таких вещах, мне тревожно, а без протоколиста я совсем не смогу сосредоточиться на выводах. Ради Сихори я хочу как следует, изо всех сил выяснить факты.

— ...

— Прошу вас.

Голова будто коротнула. Да, ради Сихори, возможно, я должен помочь. Я больше никогда не хотел иметь дела с детективом по разбитым сердцам... но в этот раз...

... до этого мне нужно было кое-что уточнить. Не «помогать или нет» — прежде всего было то, что слишком сильно меня тревожило.

— Эм, извини, перед этим разговором я хотел бы на всякий случай спросить...

Сидя на «месте помощника» и чесав голову, я выдавил:

— ...Про вчерашний... поце... момент...

Мне было настолько неловко произносить это слово, что я максимально смазал концовку, и щека Момосэ дёрнулась.

— Почему ты это сделала?.. Я не злюсь, но я правда очень удивился...

Да, за вчерашнее я до сих пор не получил от Момосэ никаких объяснений. Прежде чем думать о принятии просьбы Сихори, нужно было хоть как-то разобраться с этим.

Но Момосэ сказала странно легко:

— Помутнение рассудка. Тогда у меня голова была совершенно забита, я не могла нормально мыслить. Поэтому у этого не было ни смысла, ни причины.

...Правда ли? Да, тогда Момосэ была очень измождена. Как она и сказала, нормально думать она, наверное, не могла. Но разве от помутнения рассудка целуются? И само то, что Момосэ пытается закрыть вопрос таким ответом, казалось странным. Обычно она... та, кто до ненужного дотошно выясняет факты, наверняка попыталась бы объективно и логически понять собственные чувства...

Но тема была такой, что глубоко давить я не мог.

— Как я уже сказала, думаю, я причинила вам неприятные чувства. За это я правда прошу прощения. Возможно, неправильно просить вас в такой ситуации, но это просьба моей дорогой подруги.

Пока она говорила, на её до того странно холодном лице начали появляться чувства.

— Я хочу оправдать её надежду.

Лицо, с которым она почти молила. Даже будто молилась. Я правой рукой с силой поскрёб голову и вздохнул.

— ...Ладно. Помогу только с этим последним делом... Пока дело Сихори не будет решено, я останусь помощником детектива по разбитым сердцам.

В итоге всегда выходит так. Я начинаю волноваться за то, что делает Момосэ, и невольно заботиться. Чужое страдающее лицо цепляется в голове, и я думаю, нельзя ли что-то сделать.

...Нет, не только это. Дело не только в этом. Я так придумываю причины, чтобы оставаться рядом с Момосэ. Я не хочу от неё отдаляться и жалко ищу оправдания. Наверное, все эти месяцы я продолжал заниматься детективом по разбитым сердцам именно потому, что не хотел от неё уходить. И сейчас снова, цепляясь за оправдание, выбираю остаться рядом.

Момосэ подняла лицо.

— Спасибо.

Она сказала это ясным голосом. На её щеках, как мне показалось, мелькнула слабая улыбка.

— Тогда, пожалуйста, напишите Сихори, что дело принято. С завтрашнего дня приступим к опросам.

— ...Ага.

Сразу командует жёстко. Но, наверное, она в последний раз так меня гоняет. Мне вдруг бросилась в глаза её страшно растрёпанная причёска... но я почему-то не смог протянуть к ней руку и достал из кармана телефон.

***

На следующий день Кёдзигайя-сан пришла в школу. Я думал, она будет отсутствовать дольше, поэтому сильно удивился, но цвет лица у неё был явно плохой, и было очевидно, что её душевное состояние всё ещё ужасно. А отношения с Нисио-сан, как я и боялся, стали худшими из возможных.

— Мао, ты в порядке?! Что случилось, я не могла до тебя дозвониться, я волновалась!

Стоило Нисио-сан вбежать в класс и броситься к ней, как Кёдзигайя-сан механически отстранила её.

— Прости. Я сейчас не хочу разговаривать. Извини, но какое-то время не обращайся ко мне.

— А... тебе настолько плохо, что ты не можешь говорить?! Тогда нельзя было приходить в школу!

— Дело не в этом. Я не хочу говорить с тобой.

Нисио-сан застыла, будто её ударили. Через миг её лицо побледнело, она ушла с места и в итоге покинула школу раньше времени. Наверное, поняла, что Кёдзигайя-сан всё узнала. Класс после этой сцены загудел, но Кёдзигайя-сан села за парту с пустым лицом и, когда начался урок, тихо слушала.

Я волновался. Хотел заговорить, выслушать её. Но раз именно я, по сути, причинил ей боль, я не знал, имею ли право, и мог только то и дело украдкой смотреть в её сторону. Однако в обеденный перерыв, когда я как раз доедал и убирал вещи...

— ...Нономура-кун.

Она позвала меня сзади.

— ...!? Кхе!

Я невольно подавился.

— Т-ты в порядке?..

— ...Да, нормально...

Кашляя, я повернулся и увидел лицо Кёдзигайи-сан: бледное, но встревоженно заглядывающее мне в глаза. Сердце дёрнулось, и я на миг отвёл взгляд. Она могла ненавидеть меня до смерти. Почему она сама заговорила?

— ...Прости... я просто удивился... Что такое?... — спросил я, постучав себя по груди и ощущая напряжение.

— Да, мне стало интересно... как после того случая детектив по разбитым сердцам? У вас уже есть новое расследование?

Она и без того слабый голос ещё приглушила.

...Почему она это спрашивает? Я не понимал, но лгать не мог.

— А, да... Вроде как сегодня после уроков снова опрос...

— Понятно... Удачи.

Удачи. Что она сейчас чувствовала, произнося это? Какие мысли вложила в слова поддержки? Кёдзигайя-сан продолжила:

— И ещё... сейчас я пока не могу, но когда немного успокоюсь, мне нужно будет кое о чём поговорить... уделишь мне немного времени?..

...Поговорить? Может, она хочет высказать обиды?.. Я невольно напрягся от тяжёлого предположения.

— ...Хорошо.

Тихо решившись, я кивнул. Я, наверное, обязан принять её слова.

***

После уроков мы опросили нескольких одноклассников Одзаки-куна, то есть Одзаки Синьити. В этот раз всё было просто: мы говорили, что как друзья Сихори хотим понять, почему они расстались. В таких случаях лучше держаться ближе к правде, чем неосторожно сочинять странную ложь: так меньше шансов проколоться.

Мы снова и снова задавали три основных вопроса:

«Знаете ли вы, что он встречался с Ёцуигаи Сихори?»

«Знаете ли вы, что они расстались?»

«Не происходило ли между ними что-то странное?»

В результате выяснилось, что об их отношениях в классе знали все. Одзаки-кун, похоже, был общительным, и сведения о его личной жизни ходили довольно открыто. Но о расставании не знал никто, и никаких признаков, которые могли бы к нему привести, тоже никто не видел.

Кроме того, среди вопросов мы узнали, что у Одзаки-куна есть лучший друг из волейбольного клуба — Исигуро-кун. Они дружили ещё с начальной школы и, кажется, были очень близки; бывало, разговаривали и о любви. Значит, с этим Исигуро-куном очень хотелось бы поговорить. Так что мы с Момосэ дождались конца тренировки волейбольного клуба и опросили его.

— Рад знакомству, я Нономура Цукумо, друг Ёцуигаи Сихори. А это её подруга, Тиёда Момосэ.

— Приятно познакомиться.

Возле фонтана у входа, где мы остановили Исигуро-куна, вслед за мной поклонилась Момосэ, чьи волосы уже успели растрепаться.

— Мы хотели бы кое-что спросить о Сихори... У вас сейчас есть время?

— А-а, здрасьте, Сихори-чан — это девушка Одзаки, да? Время есть. Что с ней случилось?

Исигуро-кун, уже собиравшийся домой, спросил это легко. Аккуратно оформленные брови, смуглая кожа, коротко остриженные волосы, тонкое, но мускулистое тело — с первого взгляда было понятно, что он из спортивного клуба. В нём чувствовалась лёгкая развязность, но улыбка была обаятельной, и почему-то казалось, что плохим человеком он быть не должен.

Мы спросили, знает ли он, что Одзаки Синьити расстался с Сихори.

— Э-э?! Серьёзно?!

Он распахнул глаза с искренним изумлением.

— Да.

— Погодите, серьёзно, откуда инфа?!

— Мы услышали от самой Сихори.

— Ого... не верится...

Услышав ответ Момосэ, он правда поражённо приложил руку ко лбу.

— Они же ещё недавно были реально близки...

— Мы тоже удивились... поэтому ищем, может, кто-нибудь знает обстоятельства.

— А, вот оно что...

— То есть никаких ссор между ними не было?

Момосэ шагнула вперёд.

— Вы не замечали каких-то признаков расставания?

— Не-а. Иногда, кажется, немного спорили, но не настолько, чтобы расходиться. Скорее со стороны всё выглядело очень гладко...

— Понятно.

— ...Реально не верится...

И тут, словно что-то сообразив, он достал телефон из кармана.

— А, тогда извините, можно я сейчас Одзаки позвоню и уточню? Мне самому очень интересно.

— Да, конечно. Пожалуйста.

Момосэ кивнула.

— Окей. Заодно и причину спрошу.

Сказав это, Исигуро-кун улыбнулся открытой улыбкой. Это поможет. Если информация будет от самого Одзаки-куна, её можно будет передать Сихори как надёжную.

Он несколько раз нажал кнопки и приложил телефон к уху.

— ...А, алло? Одзаки? О, это я. Устал, ага.

Разговор начался.

— Угу. Угу. Только что закончил. Слушай... я тут услышал слух, что ты с Сихори-чан расстался... Это правда? А? А-а, от друзей... Угу, примерно так. Ну и как? ...Ого, правда, что ли...

Сказав это, Исигуро-кун с сожалением нахмурился.

— А почему расстались-то? Ты же ещё недавно весь такой влюблённый был. ...Что значит не можешь сказать? У тебя что, что-то на совести? Тогда когда расскажешь?.. Ну, я не собираюсь силой вытягивать, но мы же друзья... Ага, понял. Ну, если тяжело, я всегда выслушаю. Давай.

Закончив разговор, Исигуро-кун повернулся к нам и вздохнул.

— Извините, причину вытащить не смог...

Он виновато сказал:

— Говорит, сейчас не может сказать. Когда-нибудь объяснит, но надо ещё немного подождать.

— Понятно.

— Но... это почти интуиция, он будто что-то несёт в себе, что-то скрывает. Насчёт причины расставания. Сихори-чан он ведь правда сильно любил, так что я не думаю, что дело в измене или таком.

Измена. От этого слова сердце дёрнулось. Если Одзаки-кун изменил. И если из-за этого предложил Сихори расстаться... что будет с Сихори? Повторится ли трагедия вроде случая Кёдзигайи-сан?

Ладони начали потеть.

— Понятно, — Момосэ, как обычно, коротко сказала это и поклонилась. — Спасибо, что даже позвонили.

— Да не, мне самому стало реально интересно. Но правда, почему же... вообще не понимаю...

Договорив до этого, он хлопнул ладонью по другой руке и посмотрел на нас.

— А, точно. Нономура-сан, вы знаете про детектива по разбитым сердцам?

Он вдруг сказал такое.

— Говорят, в нашей школе есть детектив, который расследует всякое, связанное с несчастной любовью. Если правда хотите узнать, почему они расстались, может, стоит обратиться к ним.

— ...Вот как.

Я ответил вместо Момосэ, которая уже опустила голову и чесала волосы, явно о чём-то думая.

— Если совсем ничего не поймём, возможно, попросим и их. Большое спасибо.

***

— Сегодня выяснилось, что Одзаки-кун вообще никому вокруг не сообщил о расставании и никому не хочет объяснять причину.

Вернувшись в клубную комнату, мы, как обычно, заново сверяли результаты расследования.

— Раз он так ведёт себя даже с лучшим другом Исигурой-куном... причина, которую он хочет скрыть, должна быть довольно серьёзной.

Момосэ сидела на «месте детектива», закинув ногу на ногу и приложив руку к подбородку. Честно говоря, после того дня рядом с ней мне почему-то становилось неловко, но я изо всех сил это скрывал и спросил:

— Что думаешь, Момосэ? Зацепки есть?

Я пока ничего не видел. Была только тревога: Сихори, возможно, ждёт боль. И всё же Момосэ могла заметить факты, которых не заметил я, и, может быть, уже ухватила путь к решению. С таким ожиданием я и спросил, но...

— Пока ничего не понимаю, — она легко покачала головой. — Информации слишком мало. Для какого-либо вывода не хватает улик.

Даже ей на этом этапе пока невозможно...

— Ну да...

Я вздохнул, достал из сумки кошелёк и вынул отложенную фотонаклейку. Та самая, где были Одзаки-кун и Сихори, от восемнадцатого ноября. В обычное время мне бы точно не понадобилась такая вещь, но это был материал расследования, поэтому я взял одну.

На фотографии Сихори улыбалась беззаботно, а Одзаки-кун застенчиво. От этого в груди стало тяжело. Почему двое, которые были так близки, всего через день должны были расстаться...

— Сэмпай.

Я поднял голову на голос Момосэ.

— Это фотонаклейка Сихори?

— ...Ага.

— Покажите.

— Держи.

Я протянул ей маленькую наклейку. На миг наши пальцы соприкоснулись, и сердце подпрыгнуло, но она вроде бы ничего не почувствовала.

На фотографии у них были такие лица, будто произошедшее в тот день было ложью и будто они верят, что такие дни будут длиться вечно. Я смотрел на эти лица со сложным чувством.

— Спасибо.

Момосэ какое-то время пристально рассматривала наклейку, а потом вернула её.

— Завтра понаблюдаем за школьным двором.

— Ага, слежка. Только уточню: Одзаки-кун не знает, что мы детективы по разбитым сердцам?

— Верно. Знает только Сихори.

— Понял. Тогда ничего страшного, даже если нас увидят.

Я кивнул, и в этот момент дверь клубной комнаты осторожно открылась.

— Здрасьте...

В дверях стояла Сихори. Прежней бодрости в ней не было, но улыбка на лице всё же держалась.

— Пойдём домой... Момо...

— Угу.

Момосэ начала собирать вещи.

— Ну как?.. Расследование продвигается?

— Ну...

Момосэ подняла лицо, немного подумала и улыбнулась Сихори.

— Продвигается хорошо.

Хорошо... нет, не продвигается. Мы ещё ничего не выяснили. Наверное, эта фраза была заботой Момосэ о ней.

***

На следующий день мы с Момосэ сразу вышли на школьный двор, но...

— А?

Там не было ни одного легкоатлета. Да и вообще ни одного ученика, похожего на спортсмена из уличного клуба.

— А-а, если подумать, сейчас же межсезонье.

Сезон уже приближался к настоящей зиме. В последние дни начал падать снег, и воздух остыл до температуры, при которой спортивным клубам трудно заниматься на улице.

Вспомнив, я понял: с недавних пор из окна клубной комнаты на школьном дворе я не видел никаких занятий. Надо было заметить раньше...

— Давай поищем легкоатлетов. Где-нибудь, наверное, качаются или что-то такое.

С этими словами я повернулся к Момосэ, но...

— Нет, давайте немного осмотрим этот двор.

Она сказала это и пошла с места. Холодный ветер тронул её волосы, и они тихо качнулись.

— ...?

Почему? Зачем осматривать пустой школьный двор? Но причин останавливать её я не видел и пошёл следом.

Мы шли, глядя на склад инвентаря в углу двора, маленький корпус клубов и прочее. Момосэ шагала впереди явно быстрее обычного: похоже, она искала что-то конкретное.

Примерно на середине внешнего круга школьного двора Момосэ вдруг остановилась.

— ...Что такое?

Она не ответила и пристально смотрела в одну точку. Я проследил за её взглядом и невольно затаил дыхание.

— ...Ты искала «это»?

Спросил я, и Момосэ молча кивнула. Понятно. Значит, она хотела не наблюдать за самим Одзаки-куном, а посмотреть на это. Но как вид этой штуки поможет решить расследование, я не понимал. Ситуация до конца не складывалась.

— Сэмпай, пожалуйста, сфотографируйте это.

Сказав это, она быстро развернулась к входу.

— А? Хорошо, но что с тобой вдруг...

Я поспешно достал телефон и включил камеру.

— Расследование пока прерывается.

Без малейшей перемены в голосе Момосэ сказала это твёрдо.

— Эй, подожди. Я вообще ничего не понимаю...

Я попытался её остановить, но она ни на секунду не сбавила шаг. Беспорядочно взъерошивая волосы, Момосэ прямо шла к входу. Со стороны это выглядело так, будто она явно на что-то злится.

***

В клубной комнате повисло неловкое молчание. С тех пор как мы вернулись, Момосэ ни разу не открыла рот. Волосы у неё были растрёпаны, и от того, что она периодически чесала голову, становились только хуже.

Я тоже не мог ничего ей сказать и, делая вид, что читаю роман, всё время поглядывал на неё. Вероятно, Момосэ ждала Сихори. Расследование она остановила потому, что ей нужно было что-то у неё уточнить.

Что заметила Момосэ? Что она спросит у Сихори? Во всяком случае, мне её действия были совершенно непонятны. Когда солнце уже сильно клонилось к закату, дверь клубной комнаты медленно открылась.

— Устали?..

Сихори вошла всё с тем же блеклым лицом.

— ...Что такое?

Похоже, она заметила атмосферу в комнате и нахмурилась.

— Что-то случилось?..

— Есть вопрос, который я хочу уточнить.

Момосэ сказала это коротко, и Сихори почему-то отвела глаза.

— Ч-что за вопрос?..

— Сядьте туда.

Тон Момосэ был до крайности деловым. В отличие от прежних случаев, когда было ясно, что она просто держит положенную дистанцию с клиентом, сейчас её поведение было скорее «безжизненным». Казалось, она подавляет чувства.

Сихори молча села на «место клиента».

И без малейшей паузы Момосэ спросила:

— Позвольте уточнить. Ваша просьба была: «узнать, почему Одзаки Синъити бросил меня». Всё верно?

— ...Угу.

— Вы действительно расстались с Одзаки Синьити-саном? В ходе этого дела мы опросили нескольких людей, включая лучшего друга Одзаки Синьити, но никто из них не знал не только причины, по которой он бросил Сихори, но и самого факта расставания. Даже когда Исигуро-сан, его лучший друг, уточнил причину у него лично, тот, судя по всему, лишь повторял, что сейчас не может сказать, и ничего не объяснил.

Момосэ заговорила механически, а Сихори ответила с видом человека, проглотившего что-то горькое:

— В-вот как... Может, причина была такая, что он не мог её сказать?..

— Да. Конечно, такая возможность есть. Помощник, похоже, тоже так решил. Однако сейчас я думаю иначе: возможно, Сихори и Одзаки-кун вообще не расставались. Просто им пришлось внезапно притвориться, будто они расстались, поэтому они не успели заранее создать соответствующую атмосферу и подготовить причину. Отсюда и такая ситуация.

— ...У тебя есть основания так думать?

— Во-первых, вот это.

Момосэ протянула свой телефон. На экране была фотография того, что мы недавно нашли на школьном дворе. Правда... судя по свету на стене, снята она была в другое время.

— Раньше Сихори говорила: «Одзаки-кун каждый день рисует на стене школьного двора иероглифы „正“ как запись того, что и сегодня мы были влюблённой парочкой». Это именно то, что на снимке?

Да. На экране была старая стена по периметру школьного двора и множество выцарапанных на ней иероглифов «正».

Сихори, вспотев, кивнула.

— Это я сняла сегодня утром. Сэмпай.

Момосэ повернулась ко мне.

— Пожалуйста, покажите фотографию, которую сделали недавно.

— А-ага...

Я тоже достал телефон, открыл папку с фото и протянул Момосэ.

— А это снимок, сделанный недавно. Видите, добавилась одна черта. Вероятно, Одзаки-кун дописал её до начала занятий легкоатлетического клуба. Потому что Сихори и Одзаки-кун не расставались. Потому что внешне они притворились расставшимися, но на самом деле оставались «влюблённой парочкой».

Сихори крепко закусила нижнюю губу.

— Конечно, когда вы решили притвориться расставшимися, вы наверняка многое между собой оговорили. Но забыли договориться об этом. Одзаки-кун, не зная, что о ваших «正» знает кто-то кроме вас двоих, продолжал добавлять черты и после дня, когда вы якобы расстались.

— ...Я н-не знаю! Может, Одзаки-кун сам взял и дописал! Мы же после расставания ни слова не сказали друг другу...

— Да, одного этого недостаточно. Как вы говорите, нельзя исключать, что вы всё же расстались, но Одзаки-кун по какой-то собственной причине продолжал писать. Тогда, сэмпай, покажите, пожалуйста, ту фотонаклейку, где Сихори и Одзаки-кун.

Я вытащил из сумки кошелёк и достал вложенную туда наклейку.

— Держи...

— Спасибо.

Получив её, Момосэ повернула снимок к Сихори.

— Внизу написано: «11/18 свидание в Саппоро». Значит, фотография должна была быть сделана за день до девятнадцатого, когда Одзаки-кун предложил вам расстаться. Верно?

— Да... верно...

На её лице по-прежнему явно проступало напряжение.

— Восемнадцатое ноября было субботой. Поэтому само по себе свидание в Саппоро совершенно не странно. Но на этой фотонаклейке есть несколько странностей.

Не глядя на молчавшую Сихори, Момосэ указала на одну точку маленького снимка.

— На вас обоих пальто, но вот здесь, внизу, выглядывает ткань. Это ведь блейзер школьной формы?

Если присмотреться, там и правда виднелся маленький кусочек серой ткани. Ошибки быть не могло: это форма.

— В выходной день вы специально надели форму и поехали в Саппоро?

— ...Бывают же дни, когда хочется так сделать... — Сихори выдохнула эти слова.

— Тогда Одзаки-кун сказал, что хочет свидание в форме, вот мы и пошли...

— Понятно.

Не возражая, Момосэ кивнула и взъерошила волосы.

— Тогда посмотрите на следующее.

Она протянула Сихори телефон.

— Это статья с новостного сайта. Заголовок: «На Хоккайдо зафиксирован первый снег». Время обновления — двадцать первое ноября.

Сихори молча опустила взгляд, глаза у неё были широко раскрыты.

— На этой фотографии на плечах у вас лежит снег. Восемнадцатого в Саппоро снега ещё не было. Что это значит?

Сихори не шевелилась.

— Раз вы не отвечаете, скажу я. Вероятно, это фотография от двадцать первого ноября, на следующий день после того, как я сказала Сихори, что детектив по разбитым сердцам прекращает работу. Я хорошо помню. В тот день и в Удародзи впервые в этом году пошёл снег.

...Я вдруг вспомнил. Да, действительно, по дороге к дому Момосэ в тот день шёл снег. День был шокирующий, поэтому я запомнил.

— Настоящее место съёмки, вероятно, Удародзи-тикко, «Уинг Бэй». Я сама однажды там фотографировалась. К тому же этот аппарат довольно старый, и мест, где он ещё стоит, должно быть мало. Где Сихори сделала этот снимок?

— ...

— Ответить не можете, да? Потому что никакого Саппоро не было. И нет сомнений, что снимок сделан двадцать первого. Кроме того, трудно представить, чтобы в целом серьёзная Сихори обнимала за руку парня, который «не её парень», да ещё и якобы рассталась с ним накануне.

Момосэ тихо вдохнула.

— Это дело не является инсценировкой?

— ...

— Думаю, даже сейчас можно утверждать: «Мы всё равно расстались». Что вы расстались, но иероглифы Одзаки-кун дописывал сам, а у фотонаклейки есть какие-то обстоятельства. Однако мы не собираемся подыгрывать лжи. Если вы хотите продолжения расследования, сначала объясните, пожалуйста, при каких обстоятельствах была сделана эта фотонаклейка.

Сихори обеими руками растрепала волосы.

— ...Ну, я понимала, что когда-нибудь проколюсь... — она сказала это мучительно. — Но рано... слишком рано... с просьбы же прошло всего ничего...

...Значит, на самом деле они не расстались.

— Сихори.

Момосэ заговорила с ней. То, что она перестала говорить вежливо, ясно показывало: сейчас она не детектив, а подруга.

— Зачем ты это сделала?

— ...Если я вас задела, прости.

Сихори опустила голову.

— Злого умысла не было, и причина у меня правда есть... но если вам было неприятно, я могу только извиниться. Прости.

— Объясни причину.

В голосе Момосэ откровенно звучала злость. Она всерьёз волновалась, ради Сихори поклонилась мне, с которым уже не хотела встречаться, и начала последнее расследование. Узнать, что всё это инсценировка, должно быть, было невыносимо.

— ...Прости, слушай...

Сихори говорила, не поднимая головы.

— Можно я сначала поговорю с Цукумо-сэмпаем?

Моё имя прозвучало внезапно, и сердце подпрыгнуло. Что? Зачем Сихори понадобился я? В этом деле я почти ничего не сделал.

— Почему?

Момосэ прямо смотрела на Сихори.

— Прости. Этого сказать не могу... Но для Момо плохо точно не будет.

Момосэ опустила глаза и какое-то время думала.

— Хорошо, — ответила она голосом, в котором не чувствовалось тепла. — Я выйду на десять минут. За это время скажите всё, что нужно.

Сказав это, она один раз взъерошила волосы, поднялась и вышла из клубной комнаты.

***

— Десять минут, мало...

В комнате, из которой вышла Момосэ, Сихори посмотрела на часы и сказала это.

— Цукумо-сэмпай, для начала объясню, что это было.

— А-ага, давай...

Я всё ещё не успевал ухватить ситуацию, но кивнул, и она прямо посмотрела на меня.

— Я выдумала эту просьбу, чтобы остановить конец детектива по разбитым сердцам. Чтобы Момо и Цукумо-сэмпай как можно дольше могли оставаться рядом.

— ...Что?

— Вы оба вдруг заявили, что поссорились, что бросаете деятельность детектива по разбитым сердцам и больше не будете встречаться, вот я и поговорила с Одзаки-куном, чтобы мы притворились расставшимися и хоть как-то это притормозили.

Я потерял дар речи. То есть Сихори сделала это не ради себя и не ради Одзаки-куна, а ради нас?..

— Фотонаклейку я тоже подготовила, чтобы хоть немного запутать расследование, раз уж инсценировка была спешной. Ну, оно сработало ровно наоборот.

— Н-нет, но ты...

Я не мог скрыть смятение и заговорил сбивчиво:

— «Чтобы мы дольше были рядом» — почему ты до такого дошла?.. Да, смотреть на чужие ссоры неприятно, но это уже как-то за пределами моего понимания...

Сихори вздохнула, прямо посмотрела на меня и вызывающе сказала:

— Потому что вы двое слишком тупите. Момо и Цукумо-сэмпай куда умнее меня, но когда дело касается вас самих, вы оба полные дураки.

***

Ровно через десять минут рассказ Сихори закончился. Поняв её намерения и смысл задуманного, я ждал возвращения Момосэ в опустевшей клубной комнате и отчаянно терпел болезненно колотящееся сердце.

Мне нужно поговорить с Момосэ. Есть вещи, которые мы должны как следует выяснить. Вообще-то мы с Момосэ должны были выяснить «это» ещё до того, как Сихори пошла на такой шаг.

Сердце билось так сильно, что стало больно. Из-за крепко сжатых кулаков ладони холодно онемели. Честно говоря, чтобы прояснить «то», что мы оба до сих пор упорно игнорировали, требовалось немало смелости. Возможно, меня ждёт боль. Возможно, очень сильная. И всё же я хочу знать. Мне нужно поставить точку.

Через несколько минут дверь тихо открылась, и Момосэ вернулась. Заметив, что я сижу на «месте детектива», она слегка удивилась, но тут же нахмурилась и села на «место клиента».

— Ну и что это было? — спросила Момосэ низким голосом. — Почему Сихори сделала такое?

Раз она сразу после возвращения требует объяснений, её это действительно сильно задело. Ну конечно: её обманула близкая подруга. Причём Сихори не из тех, кто обычно делает «такое». Естественно, она хотела узнать причину. Но я...

— ...Перед этим.

Я откашлялся и начал:

— Сначала я хочу многое прояснить. Есть кое-что, о чём я хочу спросить тебя, Момосэ.

Момосэ на миг растерянно моргнула. Но тут же в её лице появилось напряжение, и она чуть опустила взгляд. Возможно, она уже примерно поняла, о чём я собираюсь говорить. Я крепко сжал кулак, неглубоко вдохнул и решился.

— После того дня мы ведём себя так, будто ничего не было... но почему ты, Момосэ... меня поцеловала?

Щёка Момосэ заметно дёрнулась.

— Ты сказала, что это помутнение, что причины нет... но правда ли это? Может, ты на самом деле сама толком не думала об этом? Может, старалась не думать?

Да, как ни крути, это было странно. То, что Момосэ тогда сделала. И то, что она замяла это никаким не ответом — «помутнением рассудка». Она всегда так цеплялась за выяснение фактов, что я мог подумать только одно: по какой-то причине она намеренно отводит взгляд.

Момосэ опустила голову и молчала. Лица не было видно за чёлкой. Я чувствовал, как щёки заливает жар, как сердце бешено ускоряется, и продолжил:

— Скажу жёстко, но если ты другим людям так строго сообщала факты и называла это правильным подходом... убегать самой нечестно. И я хочу знать. Почему, Момосэ, ты сделала такое. Это не то, что можно списать на «помутнение».

— Сихори...

Момосэ выдохнула.

— Она притворилась, что пережила несчастную любовь... чтобы заставить меня это проверить? Чтобы дать сэмпаю шанс это проверить? Она специально ради этого всё устроила?

— ...Примерно так.

Я кивнул. Но Момосэ всё ещё смотрела вниз, и я не знал, увидела ли она.

— Но сейчас я спрашиваю тебя по собственной воле. Может, с завтрашнего дня мы вообще перестанем видеться. Тогда напоследок я не хочу оставлять зацепки. Хочу понять наши чувства. И мне тоже есть что тебе сказать. Есть то, что я должен донести.

Поэтому, сказал я и подвёл итог:

— Давай... нормально подумаем. Обо мне и о тебе, Момосэ.

...В клубной комнате опустилась тишина. Такая, что, казалось, собеседник услышит даже дыхание и бешеный стук сердца. Мы, наверное, до сих пор толком не знаем даже друг друга. Мы всё время были рядом и даже сделали такое, но не знаем чувств друг друга.

До сих пор, в жизни детектива по разбитым сердцам, которая неизвестно когда должна была закончиться, мы могли всё откладывать. Могли оставаться в неопределённости. И всё же сейчас я хочу знать. Хочу прояснить всё, что есть между мной и ней.

А в конце — сказать ей всё, что думаю. Но...

— ...Почему... — Момосэ произнесла это дрожащим голосом, почти шёпотом. — Почему вы спрашиваете... такое...

Её голос был мучительно тяжёлым, похожим на голос клиента, объясняющего обстоятельства.

И вдруг она закричала:

— Почему вы заставляете меня... заставляете думать о таком?!

Она вскочила. Развернулась на месте и бросилась бегом из клубной комнаты.

...Я застыл. Остался один и не понимал, что делать. Но по мере того как ситуация доходила до меня, поднялась паника.

Она убежала. Момосэ убежала. От фактов о наших чувствах. Нужно догнать. Догнать, поймать и нормально поговорить.

Ноги чуть дрожали. Было страшно. Страшно узнать чувства Момосэ. И всё же я хотел понять. Хотел всё выяснить — всё, что связывает меня и Момосэ.

Я словно подскочил со стула и направился к выходу. Далеко она уйти ещё не должна. В её шкафчике обуви не было. Вместо неё беспорядочно лежали школьные туфли. Значит, она точно вышла из школы. Я выскочил через вход, пробежал перед зданием и остановился у ворот.

Я отчаянно думал. Пошла домой? Или куда-то ещё? Думай. Куда она захочет пойти в такой момент? Куда эта девочка идёт, когда что-то происходит?

В голове всплыл один вариант. Уверенности не было. Не факт, что Момосэ направилась именно туда. Но другого места я сейчас не мог придумать. Пойду. Я пересёк дорогу на склоне, свернул с главной улицы в переулок и побежал по тропе к горе.

Минут через десять бега по горной дороге деревья расступились, и путь раздвоился. Я повернул направо, пошёл прямо — и увидел впереди нужное место. Потрёпанную беседку и городской вид за ней.

Смотровая площадка. Та самая площадка, откуда виден весь Удародзи и куда Момосэ однажды привела меня смотреть произведения, рекомендованные Токитой-саном. Секретное место, куда она, по её словам, приходила каждый раз, когда ей было грустно. Может, она и сейчас здесь.

...Пусть будет здесь. Из-за того, что я бежал во всю силу, дышать было тяжело. По всему телу выступал пот. Я остановился, глубоко вдохнул и снова двинулся прямо к площадке.

В нескольких метрах впереди, у края беседки, стояла Момосэ. Она положила руки на перила и рассеянно смотрела на пейзаж.

— ...Момосэ.

Я окликнул её, и она медленно обернулась. На её лице ясно виднелись следы слёз.

— ...Почему вы не даёте мне сбежать?

Момосэ вытерла слёзы рукой. Лицо было искажено, рука слегка дрожала.

— Кёдзигайю-сан вы хотели увести от фактов. Почему меня вы так загоняете в угол?..

Голос был совсем не её: то ли упрёк, то ли слабость. Я впервые видел такую Момосэ. Впервые она так открыто показывала чувства, и я почти отступил. Но одновременно её слова заставили меня кое-что понять.

— ...Понятно.

Слова сами вышли изо рта.

— Для людей с такими чувствами и существовал детектив по разбитым сердцам...

Я вспомнил все прежние просьбы, лица клиентов.

— Они хотят знать как следует... Даже если будет больно, даже если станет грустно, они хотят нормально встретиться со своими важными чувствами... Я наконец понял. Детектив по разбитым сердцам существовал, чтобы ответить на это чувство...

Это было очень простое желание. Я хотел узнать, что чувствует Момосэ. Хотел узнать смысл её поступков. Даже если это будет не то, чего я хочу. Даже если мне самому будет больно.

Наверное, можно придумать сколько угодно слов: честность, ответственность, обязанность. Но сейчас всё это было не важно; причины и смыслы не важны. Я просто хотел принять внутрь то, что она думает, её чувства. И, наверное, это было тем же самым, что чувствовали клиенты, приходившие к детективу по разбитым сердцам.

— Поэтому я хочу, чтобы ты, Момосэ, сказала мне правду. И хочу, чтобы узнала мои чувства.

Только в такой момент я наконец понял привязанность Момосэ к фактам. Смог принять то, чего она хотела добиться через детектива по разбитым сердцам. Было ли её отношение к Кёдзигайе-сан правильным, я всё ещё не знал. И всё же теперь я всем телом чувствовал ценность её упорного стремления к фактам. То, что она делала, несомненно кого-то спасало.

— ...Какое совпадение, — Момосэ мучительно улыбнулась. — Я тоже наконец поняла, насколько опасным было то, что я делала. В этом мире есть горькие факты, которые человек не способен принять. Принимать правду — больно. И, возможно, не всегда столкнуться с ней прямо — это справедливость или честность.

Сказав это, Момосэ снова заплакала.

...И только теперь мы наконец поняли друг друга? Мы столько спорили. Столько раз я думал, что не понимаю Момосэ. И всё же теперь, когда дни «детектива по разбитым сердцам» уже сочтены, мы смогли понять намерения друг друга.

Если бы чуть раньше, ещё немного раньше мы заметили эти чувства, возможно, мы и сейчас продолжали бы быть детективами по разбитым сердцам.

— ...Я поняла.

Она опустила взгляд и продолжила:

— Я не хотела думать, пыталась отвести глаза. Но сэмпай так загнал меня, что я всё поняла. И свои чувства, и чувства сэмпая, и то, что сейчас здесь произойдёт.

— ...Что ты поняла?

Спросил я.

— Сэмпай, вы ведь тоже в глубине души уже догадываетесь, разве нет?

— О чём?..

— О том, что сейчас я переживу несчастную любовь.

От этих слов Момосэ я потерял дар речи. Ответ был настолько неожиданным, настолько вне моих предположений, что голова стала пустой.

Момосэ улыбнулась одиноко, очень мучительно, и продолжила:

— Я видела много несчастной любви. Видела людей, которые страдают, грустят, плачут. Но я... здесь впервые в жизни переживу собственную несчастную любовь.

Она положила руки на перила, посмотрела вниз на город и тихо выдохнула.

— Судя по вашей реакции, вы правда до сих пор не понимали.

— ...

— И всё равно хотите знать?

— ...Д-даже так...

Я отчётливо слышал, как дрожит мой голос. Я выбежал без верхней одежды, было холодно... но пот выступал по всему телу.

— Я хочу знать... Всё о наших с тобой отношениях, Момосэ.

Да. Какой бы финал ни ждал, мои чувства не изменятся.

Поэтому я сказал её профилю дрожащим голосом:

— Расскажи мне... детектив по разбитым сердцам.

— ...Хорошо.

Момосэ глубоко вдохнула.

— Больше бежать невозможно. Если это ваша воля, сэмпай, если вы этого хотите...

Она прямо повернулась ко мне.

— Я принимаю это дело.

От её лица, от её голоса я почувствовал лёгкое возбуждение. Спокойное лицо, настолько собранное, что казалось деловым. Чёрные глаза, влажные и словно видящие всё насквозь. Передо мной стояла Момосэ, детектив по разбитым сердцам, которая последние полгода таскала меня за собой.

— Объясняю. Как детектив по разбитым сердцам, я раскрою конец нашей связи.

Я понял наверняка. Теперь всё между мной и ней будет раскрыто. Её проницательностью, её логикой — чувства нас двоих станут ясны. Как в прежних делах. Как все прежние просьбы были раскрыты до конца.

— Последний отчёт детектива по разбитым сердцам. Пожалуйста, выслушайте до конца.

Она слегка склонила голову, и я отчётливо кивнул.

— ...Конечно.

Момосэ начала тем же прохладным тоном, что и всегда при отчётах расследований.

— Если подумать, после поступления в старшую школу я повторяла неестественные поступки. Например, само вступление в детективный клуб. Я не интересуюсь детективами, и то, что я вступила в клуб лишь из-за связи с мальчиком второго года, с которым поговорила несколько минут и который немного мне помог, очевидно неестественно.

...Да, у меня тоже оставался вопрос. Недавно Момосэ сказала, что ошибочно решила, будто я похож на неё, но сомнение всё равно не исчезло.

— Затем неестественным было и то, что я начала деятельность детектива по разбитым сердцам. Детективами я так и не заинтересовалась, а одолженные вами романы не увлекли меня особенно сильно. Но почему-то я не стала думать о выходе из детективного клуба, а начала искать способ естественно в нём остаться. В итоге я придумала детектива по разбитым сердцам. Мне пришло в голову: я люблю мангу для девушек, сэмпай любит детективы, значит, мы можем вместе заниматься детективной работой для влюблённых людей. А просьбы я специально ограничила «тем, что связано с несчастной любовью», чтобы добрый сэмпай клюнул. Я думала, вы не сможете бросить страдающих людей.

...Так вот как. Услышав правду о детективе по разбитым сердцам, я почувствовал почти головокружение. Особенно от причины, по которой просьбы были ограничены несчастной любовью... Выходит, в итоге я действовал ровно по расчёту Момосэ.

— И это не всё. То, что в старшей школе у меня вдруг появилась странная привычка чесать волосы, то, что мне захотелось пойти на персональную выставку Сакаи-сана, хотя она меня не интересовала, то, что я решила показать вам это место, — всё это для прежней меня неестественно. И ещё недавнее расследование Кёдзигайи-сан.

По её словам я вспомнил тот день. Прошло всего несколько дней, но казалось, будто это было очень давно.

— Я раздражалась, потому что сэмпай слишком принял сторону Кёдзигайи-сан. Но если вспомнить, там было нечто большее, чем просто разница в отношении к расследованию. Очевидно, что-то более личное.

Она повернулась ко мне.

— Есть способ рационально объяснить всё это, верно? — Момосэ подняла взгляд и посмотрела мне в глаза. — Если я влюблена в сэмпая, всё становится объяснимым.

Сказала это совершенно просто. Лёгкий ветер тронул волосы Момосэ.

— Я вступила в детективный клуб и начала детектива по разбитым сердцам, потому что хотела быть рядом с любимым человеком. Волосы я чесала, потому что хотела, чтобы вы к ним прикоснулись. На выставку пошла, потому что хотела быть вместе. Это место показала, потому что хотела стать ближе. Мне неприятно, когда сэмпай добр к другим, потому что я хочу, чтобы вы дорожили только мной. ...Видите? Всё объясняется.

Я сглотнул. Наверное, нужно было что-то сказать, но слов не было.

— Конечно, только по этим фактам нельзя утверждать, что это точно так. Нельзя сказать, что вероятность случайного каприза равна нулю. И всё же в конце я сама предоставила чудовищное доказательство: я поцеловала сэмпая.

Сердце ударило так сильно, будто вот-вот выскочит.

— Тогда я просто не смогла сдержаться. Когда подумала, что больше не смогу с вами говорить и встречаться, я не смогла остановиться. Поэтому теперь отрицать уже невозможно.

Сказав это, Момосэ прямо посмотрела мне в глаза и призналась:

— Я люблю вас, сэмпай. Я влюблена.

В груди поднялись чувства. Руки задрожали, голова стала пустой. Но, коротко выдохнув «итак», Момосэ продолжила:

— О моих чувствах всё. Но не волнуйтесь, я понимаю, что вы не можете ответить на них.

Она обеими руками вцепилась в волосы.

— На самом деле иногда я чуть-чуть думала: может, этот человек всё-таки обращает на меня внимание? Когда вы поправляли мне волосы, сэмпай, вы выглядели немного счастливым, и я чувствовала, что обо мне заботятся.

...Меня ужасно кольнуло. Значит, она заметила, что мне нравится поправлять ей волосы...

— Но недавно я наконец поняла. То, что вы радуетесь, касаясь моих волос, и то, что заботитесь обо мне, — просто назойливая доброта. Сэмпай лишь добрый человек.

Её лицо исказилось, и она продолжила:

— Сэмпай добр ко мне только потому, что не может оставить меня в покое. Доказательство тому — как вы были добры к Кёдзигайе-сан. Столько всего изучили... сами активно вели расследование... ставили её чувства выше всего... Вы были с ней... гораздо добрее, чем со мной...

Голос Момосэ начал дрожать. В её узких глазах собирались слёзы, готовые вот-вот пролиться.

— Во мне... многого не хватает, поэтому мне просто помогали... Не потому что я дорога... не потому что особенная... а потому что я странная, со мной возились... Поэтому... из-за одной такой ссоры меня легко бросают...

Бросают. Вот как Момосэ восприняла тот спор. Мои слова «я больше не дам тебе пользоваться клубной комнатой, я ухожу из детектива по разбитым сердцам» прозвучали для неё как «меня бросили», «от меня отказались».

— И ещё... сэмпай ведь сказал, да?.. В день, когда мы сообщили Кёдзигайе-сан результаты: «От того, что ты кого-то полюбишь, никто не станет счастлив». Наверное, эта фраза вышла именно потому... что сэмпай сам не сможет стать счастливым, если я его полюблю, верно?..

Поэтому, сказала она, и губы задрожали.

— Моя любовь... здесь заканчивается. Заканчивается такой несчастной любовью...

— ...

— Видите... любовь когда-нибудь заканчивается. Поэтому я и не хотела думать о таком.

Сказав это, она выдохнула и посмотрела на меня с каким-то странно просветлённым лицом.

— ...Но я как следует с этим встретилась. Сэмпай, теперь вы довольны? Мне тоже стало немного легче. Больно, тяжело... но я думаю, хорошо, что подумала... хорошо, что смогла сказать...

И вдруг Момосэ осеклась. В следующий миг из её глаз снова хлынули слёзы. Крупные капли скользили по щекам и тихо падали на грудь формы.

— В конце... хорошо, что я узнала правду...

Договорив, она закрыла лицо руками и начала всхлипывать. Горло странно пересохло. За глазами жгло. Сердце билось уже почти болезненно. Я хорошо понял чувства Момосэ. Значит, теперь моя очередь говорить.

— ...Момосэ.

Я позвал её, но она закрывала лицо и тихо плакала. И всё же...

— В этом твоём выводе ты совершенно ошиблась.

Когда я сказал это, она перестала плакать и медленно подняла лицо. С лицом, мокрым от слёз, голосом, который дрожал так, будто вот-вот сорвётся, Момосэ спросила:

— ...Что вы говорите?.. Где в нём была ошибка?..

— ...Всё просто.

Я сказал это и решился. Вспоминая разговор с Сихори.

***

За десять с лишним минут до этого.

— Момо и Цукумо-сэмпай куда умнее меня, но когда дело касается вас самих, вы оба полные дураки.

— ...Что это значит?

— Э-э... Цукумо-сэмпай всё равно плохо считывает, так что намёками объяснить не получится.

Сихори скрестила руки и некоторое время бормотала себе под нос, думая.

А потом спросила прямо:

— Цукумо-сэмпай, вы правда готовы вот так отпустить Момо? Может, вы поссорились. Может, между вами обнаружилась разница во взглядах, из-за которой вы не сможете быть вместе. Может, она сказала, что не хочет вас видеть. И всё равно, вы правда готовы из-за такого легко разойтись?

От её допрашивающего тона я затаил дыхание. Сердце начало медленно ускоряться. Разойтись — и пусть?

— Если совсем плохо, сегодня может стать последним днём, да? С завтрашнего дня эта девочка может стать для вас посторонней. Цукумо-сэмпай, вас это устраивает?

...Честно говоря, в последнее время «моя проблема с Момосэ» была отложена в сторону. Я был занят просьбой Сихори и тревогой за Кёдзигайю-сан, и даже такую важную мысль — «сегодня может быть последний день» — не осознавал как следует.

Но когда она спросила, я понял. Я не хотел расставаться с Момосэ. Я всё так же хотел, чтобы она была рядом. На миг я заколебался, стоит ли открывать Сихори это настоящее чувство. Но лгать здесь было бессмысленно. Я отвёл взгляд и коротко ответил:

— Не хочу...

— Вот именно.

— Да... но раз всё так вышло, как раньше уже не будет...

— Я не об этом говорю.

Сихори легко отрезала мои горько выдохнутые слова.

— Да уж, ничего не поделаешь. Тогда я задам простые вопросы.

— А? В-вопросы?..

Что это? Зачем Сихори это делает? Я совсем не понимал её намерений и растерялся.

— Да. Первый вопрос. Цукумо-сэмпай, вам было неприятно, когда Момо вас поцеловала?

— !?

Слово «поцеловала», внезапно вылетевшее из её рта, полностью выбило меня из колеи. Она знает?.. Наверняка Момосэ рассказала, но это ужасно стыдно... Голова не работала, и я легко ответил правду.

— ...Н-неприятно... не было...

— Хорошо. Тогда второй вопрос.

Она, похоже, не удивилась моему ответу и сразу перешла дальше.

— Если неприятно не было, вам было приятно? Или вы вообще ничего не почувствовали? Ответьте из двух вариантов. Если есть другой ответ, можно и его.

...Я совсем замолчал. На самом деле именно этот ответ я до сих пор отчаянно старался не обдумывать. Я как мог закрывал это чувство крышкой и делал вид, что не замечаю. Если бы можно было, я бы не хотел, чтобы она спрашивала. Не хотел, чтобы она заставляла меня осознать ответ. Но...

— ...Вам ведь было приятно? — Сихори, будто уговаривая меня, склонила голову. — Вам было приятно, что эта девушка вас поцеловала, да?

Её глаза прямо смотрели на меня, словно видели насквозь. От её уверенного лица я ясно понял: лгать бесполезно. Отводя взгляд от стыда, я тихо кивнул.

Мне было немного приятно, что Момосэ меня поцеловала. Конечно, для меня самого это было неожиданно и непонятно, но стоило вспомнить то ощущение, как щёки сами поднимались. Что-то тёплое подступало к груди.

— Тогда последний вопрос.

Сихори твёрдым голосом продолжила, обращаясь ко мне, опустившему голову от стыда.

— Не хотите расставаться. Радуетесь, когда вас целуют. Такое чувство можно выразить простым словом, верно? Итак, что это за слово из одного иероглифа?

— ...

— Не говорите, что не знаете.

И только тогда. Только когда для меня проложили путь до самого конца, я понял цель Сихори. Зачем была эта инсценировка, зачем были вопросы. И что именно она так старательно хотела заставить меня заметить, я окончательно «понял». Она хочет, чтобы я понял «смысл» своих чувств к Момосэ. Хочет указать, что это не дружба, а нечто другое. Сердце начало ускоряться. Руки дрожали, голова мутнела.

Конечно, сразу принять мысль Сихори я не мог. Признать, что мои чувства к этой девушке — «это», было невозможно так просто. Мы ведь всего лишь товарищи по клубу, соседи, детектив и помощник, сэмпай и младшая. У нас были неопределённые, спокойные и лёгкие отношения. Перевернуть это теперь вызывало сильное сопротивление.

И всё же я действительно чувствовал, как всё вдруг встало на место. Если Сихори права, все странные движения моих чувств до сих пор объясняются удивительно чисто. Если вспомнить, рядом с Момосэ у меня то и дело учащалось сердце. Когда я впервые увидел её в обычной одежде, когда впервые поправлял ей волосы, когда она пришла в летней форме, когда дремала на «месте детектива», и ещё — когда она читала мангу в закатном свете. От таких мелочей, связанных с ней.

И как бы я ни сопротивлялся, как бы ни хотел это отрицать, я не мог отрицать, что внутри меня всё время крутится одно и то же чувство. Я хочу увидеть Момосэ. Быть рядом. Слышать её голос. Касаться её волос. Я точно не хочу расставаться.

Трудно утверждать, что есть правда. Работая помощником детектива, я понял это на собственном опыте. И всё же эта боль — несомненный факт, чистая реальность. Я ясно убедился. Это чувство...

— Наконец-то готовы признать?

Похоже, она прочитала всё по моему лицу, и Сихори довольно кивнула.

— Честно, я всё время удивлялась, как вы сами не понимаете. От вас в сторону Момо так и светилось «нравится», а вы не замечали — это уже как-то странно.

— ...Настолько очевидно было?

— Ага. Поэтому, когда всё вдруг так повернулось, я реально запаниковала. Хотела через расследование дать вам ещё немного времени, чтобы вы заново проверили чувства, но всё слишком быстро вскрылось, и теперь времени почти нет.

...Времени почти нет. Смысл этих слов, конечно, был понятен.

— И к тому же, сэмпай, вы ведь вообще не понимаете её чувств, да? Почти не думали, что эта девушка чувствует к вам, да? И почему она так сломалась, когда вы сказали, что уходите из детектива по разбитым сердцам.

— Это... может быть.

— Да и прежде всего, вы ведь так и замяли историю с поцелуем, даже не поговорили?

— ...

— Тогда, Цукумо-сэмпай, что будете делать? Так и разойдётесь, оставив непонятное непонятным? Или...

Сихори мягко улыбнулась.

— ...как следует проясните всё и попробуете сказать о своих чувствах?

***

— Я тоже люблю тебя, Момосэ... — когда я сказал это, стоявшая передо мной Момосэ замерла. — Я не знаю, с какого момента... и не могу, как ты, выстроить причины одну за другой... но я тоже люблю тебя, Момосэ.

Я впервые в жизни признавался в любви. В отличие от Момосэ, я не мог сказать, что это моя первая любовь. И я уже услышал признание от неё. И всё же голос дрожал. Голова вмиг стала горячей.

— Поэтому... любовь ещё не закончилась. Подумай, пожалуйста, как нам и дальше быть рядом.

На самом деле я хотел сказать больше. Как Момосэ — много, связно, по порядку объяснить, как и через что я полюбил её. Но я не умел так. Всё, что я мог, — такими неуклюжими словами, сбиваясь, выразить чувства. И, как я и ожидал...

— ...Не могу поверить.

Момосэ сказала это голосом, готовым исчезнуть. Сильный ветер пронёсся вокруг смотровой площадки.

— Если вы так внезапно говорите... я не могу поверить. Думаю, что добрый сэмпай просто заботится обо мне. Мне нужно хотя бы доказательство, иначе я не почувствую.

...Да, конечно. До сих пор я явно не показывал ей ничего похожего и так и не передал свои чувства как следует. Что делать? Как сделать, чтобы она поняла это чувство... эту боль? Как передать ей боль в груди?

И тут я заметил, что Момосэ пристально смотрит на меня. Это был не пустой рассеянный взгляд, а глаза с очевидной волей.

— ...Сэмпай, — сказала она. — Вы понимаете... что я имею в виду?..

...Имеет в виду? О чём это? Я растерянно моргнул, и Момосэ вздохнула.

— Я говорю... если это чувство настоящее... покажите доказательство...

Она отвела от меня взгляд.

...Доказательство? Доказательство того, что я люблю Момосэ?.. Как вообще это показать... Что Момосэ имеет в виду, говоря такое?

— Правда...

Момосэ сказала будто себе под нос:

— ...До какой же степени вы тупой...

Тупой. Слово, которое мне уже много раз говорили. Значит, сейчас Момосэ хочет, чтобы я догадался. Она хочет, чтобы я понял что-то, о чём ей трудно сказать прямо, что-то, на что она намекнула между строк.

Я рефлекторно посмотрел на неё, стоящую передо мной. Взъерошенные волосы, всё тот же маленький рост. Глаза с испорченным макияжем, мягкие на вид щёки. И — почему-то влажные губы.

И только тогда. Я наконец понял её слова. Точно. В таком ходе «доказательство» может быть только одно. Я выдохнул и вытер рот краем формы. Напряжение поднялось сильнее, чем во время признания, сильнее, чем когда я слушал рассказ Момосэ. И всё же я медленно шагнул вперёд и встал перед ней.

Она вздрогнула и подняла на меня взгляд. Похоже, поняла, что я разобрал смысл её слов. Но затем некоторое время нерешительно водила глазами и тихо закрыла их.

От этого выражения у меня стало жарко в груди. Я отчётливо почувствовал, как поднимается сильное чувство. Для меня самого оно и было доказательством того, что я без сомнения люблю её. Доказательством, от которого уже не сбежать и не спрятаться, не заменить ничем. И поэтому, желая, чтобы хоть миллиметр этого жара, этих чувств дошёл до неё, я положил руки на плечи Момосэ и коснулся своими губами её губ.

Через несколько секунд я медленно отстранился и уже был готов упасть в обморок от факта, что «сделал такое», как...

— Сэмпай, — Момосэ, покраснев до ушей, тихо улыбнулась. — У вас слишком сильно дрожали руки. И губы тоже дрожали. Нельзя было сделать чуть романтичнее?

...От этих слов я почему-то засмеялся раньше, чем успел смутиться. Да, честно говоря, руки у меня наверняка дрожали ужасно. Я сделал совсем не свойственный себе поступок, и даже сейчас казалось, что колени вот-вот подогнутся. Значит, самому делать такое — настолько нервно...

— И всё же чувства сэмпая я поняла. Доказательство проверено.

— ...Вот как.

— Значит, наше положение теперь ясно. Мы, похоже, любим друг друга. Хотя в это правда трудно поверить.

Сказав это, она ещё раз посмотрела на моё лицо и взъерошила волосы.

— Что делать? Я не думала, что всё так закончится, поэтому совершенно не понимаю, как быть дальше.

— Я тоже... Честно, со своей стороны думал, что меня отвергнут...

— Вот как?

— Угу... Ты же сказала, что больше не хочешь меня видеть... ну, в тот день, когда я пришёл к тебе домой...

— А. Тогда я думала, что рядом с человеком, который так легко меня бросает, мне будет только больно.

— ...Понятно.

— Итак. Для начала сходим в школу, заберём вещи, а потом поговорим об этом и о том, что дальше. За пончиками.

— Да... Момосэ, подожди.

Я остановил её, уже шагнувшую вперёд.

— Если спускаться с горы, давай сначала приведём волосы в порядок.

— Верно.

Я встал за ней и начал поправлять совершенно перепутанные волосы. Момосэ, как всегда, тихо стояла и выглядела довольной.

...Постепенно успокаиваясь, я заново оглянулся на ситуацию. Похоже, я влюблён в эту девушку. И она, похоже, тоже влюблена в меня. Со мной такое впервые, взаимная любовь для нас обоих совершенно новый опыт, и, честно говоря, я до сих пор не чувствовал это как реальность. Ещё каких-то тридцать минут назад я и представить не мог такого развития.

Но, наверное, это правда. Доказательств достаточно, сердце всё ещё болезненно колотится, и главное — так говорит сам детектив по разбитым сердцам. Значит, мы, наверное, любим друг друга.

Если так... я хотел бы, чтобы и дальше эта роль всегда была моей. Чтобы и через десять, и через двадцать лет именно я поправлял ей волосы. Чтобы видеть это выражение лица было моей привилегией.

Но сначала — давай спокойно поговорим о завтрашнем дне. Впереди у нас будет много времени вместе. Так что сегодня я могу позволить себе угостить её двумя-тремя пончиками и напитком.

Я уже подумал так, но...

— Раз вы заставили меня столько плакать, в качестве извинения купите мне все виды пончиков в магазине.

— Это уже явно невозможно!

На рассеянные слова Момосэ я рефлекторно ответил именно так. Она слегка прищурилась и ещё раз, совсем-совсем чуть-чуть, улыбнулась.