Клад надавил пальцами на потемневшие круги под глазами и натянул одеяло на голову. Всему виной был незваный гость, ворвавшийся к нему с самого утра.
Лежащему на боку Кладу в спину обрушился бодрый голос:
— Ну и темень у тебя под глазами. Тебе что, кошмар снился?
Да. Приснился. Чёртов кошмар.
Клад запустил пальцы в волосы, превратившиеся в воронье гнездо, и отвернулся еще глубже.
— Так не годится. Ты же знал, что я навещу тебя сегодня.
— Исчезни.
Одеяло, позволявшее поспать еще хоть немного, бесцеремонно сдернули одним движением. Клад, до этого лежавший с закрытыми глазами и нахмуренным лбом, резко распахнул глаза.
— Ланселет Леб.
— Ну и что, Клад Юфрис? Это как называется: вызвать человека и вести себя вот так?
Ланселет, второй сын маркиза Леб и двоюродный брат Клада, ухмыльнулся со своим обычным ехидным выражением лица. Клад раздражённо перевёл взгляд и уставился на него. Обычно он и так подумывал о том, как бы дать по морде этой глянцевой физиономии, но после бессонной ночи, полной кошмаров, врезать кузену хотелось как минимум вдвое сильнее.
— Я тебя не звал. Не приходи сюда без спроса.
— Тебе следовало знать, что Эдди пришлёт меня, раз уж у тебя появилась новая супруга. В конце концов, я всегда разгребаю за тобой проблемы.
Ланселет свернул отобранное одеяло в рулон, швырнул его на кресло и наполовину завалился сверху. Подперев подбородком длинные руки за головой, он сокрушённо пустился в объяснения:
— Реакция отца была вообще никакой. Говорит, она выглядит ещё слабее, чем восьмая супруга. Эдди, разумеется, тоже так считает.
— И что с того, что реакция никакая?
Бездушный ответ, как и всегда. Ланселет, давно привыкший к безразличию Клада, лишь пожал плечами.
— В семье высказали мнение, что с десятой по счету свергнутой принцессой-консортом Императорскому двору лучше не торопиться, а стоит нашему дому Леб самому поискать кандидата. Поэтому я и пришёл узнать твоё мнение, а тут такое... Неужели девятая супруга всё ещё сидит в особняке как ни в чём не бывало?
— Что за вздор ты несёшь о супруге? — холодно пробормотал Клад и пересел в кресло-качалку.
Его двоюродный брат, наблюдавший за движениями, в которых не было ни капли воли к жизни, заговорщически прищурился:
— Кстати, я тут заглянул в щёлочку... А она ведь убийственно красива. Как это понимать?
— Мне просто не хотелось смотреть, как кто-то умирает в моём доме. Вытащил её с того света и засунул в дальний угол. Скоро выдворю.
— Что? Жаль. Надо было мне попытаться очаровать её до того, как она связалась с тобой.
Ланселет улыбнулся так, что на щеке проступила ямочка, и заерзал, проверяя реакцию. Клад, не открывая глаз, лишь фыркнул:
— Жаль ему. Забирай её себе. Эта женщина — просто больная ворона.
— Правда? — Ланселет удивленно вскинул брови и сладко улыбнулся. — Что ж, тогда мне действительно можно её забрать?
— До этого она сдохнет.
— ...
— Сдохнет. Снова. В моём доме.
— Но она всё ещё жива. И даже не пытается сбежать, — Ланселет вспомнил своего старшего брата, который от одной только новости о том, что Клад сам привёл женщину в дом, извёлся от тревоги, и содрогнулся. — Слуги, кажется, воодушевлены — у них впервые за долгое время появилась настоящая работа. А вот Эдди беспокоится до небес.
Клад снова фыркнул:
— Нашёл о ком беспокоиться.
— Но ведь женщина, которая сейчас здесь — младшая сестра предыдущей, верно? Сестра восьмой супруги. Живая жертва, принесённая тебе вслед за погибшей старшей. Могут ли у неё быть добрые намерения? В отличие от первой дочери, Пельессе, кажется, не хотели отдавать младшую. Говорят, старшую они сами схватили и отослали, а в этот раз устроили дикую истерику, врали, что не отдадут. Эдди волнуется не зря.
— Передай ему, чтобы просто забрал её, и дело с концом.
— Да уж, учитывая новости, её родня сейчас только и ждёт возможности зубами её вырвать назад. Они там вообще между собой договориться не могут? Императорский двор сходит с ума, пытаясь подставить тебе женщину, а их пешка, Герет Пельессе, устраивает скандалы, чтобы не отдавать её... Честно говоря, дом графа Пельессе мог бы выгодно пристроить её в столице. Как же твоя новоиспеченная супруга, должно быть, ненавидела перспективу выйти за тебя. Чего вообще можно ожидать от брака с тобой, если даже собственный друг видит тебя таким?
Ланселет говорил без обиняков, прямо осуждая Клада, который даже глаз не открывал, мерно покачиваясь в кресле.
«Будь я на её месте, я бы тоже сбежал».
Каждое слово кузена кололо правдой, и губы Клада безжалостно искривились. Не открывая глаз, он вспомнил день, когда притащил эту женщину, и нахмурился:
— Не хотела выходить за меня? Эта женщина сама умоляла не возвращать её к родным и цеплялась за меня изо всех сил. Не говори того, чего не знаешь.
— О как? Значит, слухи о том, что она не сбежала при виде тебя — правда? И то, что ты сам поплёлся на улицу и принёс её в дом, тоже без всяких преувеличений правда?
— Если собираешься строить свои идиотские догадки — проваливай. И было бы просто отлично, если бы ты прихватил эту женщину с собой. Раз уж она так не хочет домой и готова держаться здесь до последнего, тебе самое время её забрать.
— Ну и бессердечный же ты!
Ланселет хоть и ругал кузена, но на его лице оставалась лёгкая улыбка. Он понимал, что Клад изрыгает эти слова больше из вредности, даже не удостаивая его взглядом.
— Ну, как бы то ни было, — сдался Ланселет. — Если посмотреть с хорошей стороны, разве в дом не вошла сиделка получше твоего нынешнего хилого лечащего врача? Мне кажется, так оно и есть. Во всяком случае, ты хотя бы впервые за долгое время вышел на улицу. Эдди, правда, переживает, что Императорский двор подослал человека из Пельессе под предлогом заботы о твоем здоровье.
Своего личного врача Клад менял раз в несколько месяцев. И так продолжалось последние десять лет. Поскольку этих лекарей присылал Императорский двор, Клад, естественно, не мог и не хотел им доверять. Ведь они каждую ночь строчили доклады о том, какие мучения он испытывает, как корчится от боли, насколько он жалок и несчастен. За эти годы все толковые врачи в округе просто перевелись.
— И чем эта женщина отличается от шпионов, присланных Двором? — глухо спросил Клад. — Она точно так же дословно передаст Императору, в каком я жалком и отвратительном состоянии.
— Не знаю, — Ланселет постарался разрядить сгустившуюся атмосферу и заговорил веселее. — Но она как минимум отличается от прежних. Другие либо сбегали в ужасе, либо умирали. А эта женщина с первого дня осталась здесь, встретившись с тобой лицом к лицу. И до сих пор жива.
В конце концов, этот полушутливый тон заставил Клада открыть глаза. Ланселет, поймав взгляд его раздражённых фиолетовых глаз, весело улыбнулся и скопировал манеру своего старшего брата Эдди, будущего маркиза:
— «А вдруг она думает, что её сестру убил враг, и проникла в особняк ради мести? Какие уж тут чувства! Не смей делать ей ничего хорошего! Стоит её посильнее припугнуть — и она сбежит!»
Клад ничего не ответил. В словах брата был смысл. Ведь его предыдущая официальная супруга — покончила она с собой или была убита — в итоге умерла, будучи его женой.
— Отомстить?
Похоже, она уже отомстила. Клад криво усмехнулся. Из-за этой «вороны» он несколько ночей подряд видел один и тот же кошмар. Виной тому были слова, которые эта девчонка с бледным, как у трупа, лицом лепетала, вцепившись в край его одежды, словно в спасительную соломинку:
«Прошу, не выгоняйте меня».
В этот момент голову Клада снова пронзила вспышка острой боли, словно череп раскалывался пополам. Ланселет, заметив, как болезненно сморщился лоб кузена, привычно метнулся к консоли, схватил лекарство и протянул ему.
Клад проигнорировал спешно поданный стакан воды: просто закинул в рот пригоршню таблеток, рассчитанную на несколько дней, разжевал их и проглотил всухую.
Всего одна ничтожная фраза, вытащившая наружу самые жуткие воспоминания, обрекала его на ночные страдания. Если это и была месть вороны, запертой в дальней комнате, то она удалась на славу. Чёртов кошмар.
Сжимая пульсирующие виски, Клад насильно закрыл глаза. Сквозь непрекращающуюся болтовню Ланселета до его ушей долетали приглушенные голоса слуг. Атмосфера в доме неуловимо изменилась — в их щебетании слышалось непривычное, живое тепло. Они словно ждали перемен, свежего ветра, который вот-воз по дует в этом склепе.
«Смеются надо мной».
Всё это было бесполезно. И чрезмерная тревога Эдди Леба, и шутовство Ланселета, и глупые надежды слуг. Клад прикрыв глаза рукой и горько усмехнулся.
Ему нужно было только одно — покой. Покой, в котором нет места ни страданиям, ни чужим ожиданиям. Обычная, спокойная ночь, которую другие принимают как должное. Ночь, в которой ему было отказано.
Лечащий врач особняка, Хиле, оказался весьма талантлив.
Уже через день после того, как Юан заснула в особняке, она смогла передвигаться без посторонней помощи, а после второй ночи оставалось лишь обрабатывать затягивающиеся раны на теле. Чтобы полностью восстановить силы, требовалось время, но Юан уже вовсю наслаждалась редким покоем. За последние несколько ночей её никто не мучил.
По сравнению с прошлыми зимами, когда ей приходилось дрожать от холода, экономя дрова (которые выделялись ей по остаточному принципу), и самой готовить еду изможденным телом, этот особняк казался настоящим раем.
Дворецкий Густав сообщил, что гроб с Луизой временно поместили в маленькую часовню за белым лесом. Луизу похоронят не на кладбище Пельессе, а в солнечном, красивом месте. Сама же Юан останется здесь, в дальней комнате особняка, в мире и гармонии с этими добрыми людьми...
Раз уж Клад почти не выходит из своей спальни и никого не зовёт, разве у них не получится жить под одной крышей, просто игнорируя существование друг друга?
Шёл третий день её пребывания в этом доме. Клад не просто не показывался — казалось, его вообще не существовало.
«Было бы замечательно, если бы всё так и продолжалось».
Юан вдохнула травяной аромат мази, которую Хиле так тщательно приготовил для неё, и огляделась. Если не считать Хенну, к ней заглядывали всего пара служанок. Да и во дворе, если посмотреть в окно, мелькало от силы двое-трое слуг, помимо дворецкого. Одним словом, это означало, что для такого огромного особняка рабочих рук явно не хватало.
«Надо что-то сделать».
И тут в её памяти яркой вспышкой возникли слова, которые сестра Луиза решительно шептала ей в детстве, когда Юан ещё только шокировало нелепое и жестокое поведение семьи дяди:
«— Не будь вещью, Юан. Будь человеком, чьи руки исцеляют, и тогда ты всегда найдёшь место, где тебя не прогонят. Стань той, без кого они не смогут обойтись».