— П-фу-ух-х! Контрольный выстрел! — Ланселет, не выдержав, прыснул в кулак.
— Вон!!! — взревел принц, окончательно теряя терпение.
Выпроводив взашей ошарашенного дворецкого, Клад тяжело рухнул обратно в кресло. Его пальцы судорожно впились в виски, словно пытаясь силой удержать голову, наотрез отказывающуюся переваривать эту нелепую, дикую новость.
«Невероятно. Это просто физически невозможно».
— Всем вокруг, кроме тебя самого, картина кажется кристально ясной, так что хватит отрицать. Что тут постыдного? Для законных молодожёнов это, знаешь ли, вполне естественный порядок вещей, — Ланселет сочувственно хмыкнул, утирая выступившие от смеха слезы.
Окончательно лишая Клада душевного равновесия, из-за полуоткрытого окна донеслись тихие голоса служанок, прибиравших двор. Омерзительные, раздутые сплетни колючими иглами вонзались в его взбудораженную душу, беспрепятственно проникая сквозь толстые каменные стены:
«...Шептались, горничные с первого этажа всё отчетливо слышали. Такие стоны стояли от мадам, ужас! А наш господин после этого молчал, как убитый. Старожилы говорят, он столько лет не спал так сладко и безмятежно до самого рассвета. А у бедной мадам наутро лица не было... Сразу видно, ночь выдалась исключительно бурной...»
Молча и очень внимательно наблюдавший за бурей эмоций на лице Клада, Эдди Леб наконец нарушил молчание. Его голос прозвучал строго и размеренно:
— Поспешил ты, Клад Юфрис. Не годится решать такие государственные вопросы исключительно на свой лад, даже не посоветовавшись с нами. Мы-то наивно полагали, что ты сам контролируешь ситуацию с девчонкой Пельессе, а ты умудрился без нашего ведома состряпать официальное доказательство первой ночи для Императорского двора. Не представляешь, в каком я был шоке, когда на рассвете пришёл рапорт из столицы.
— Да ладно тебе, Эдди, Клад ведь тоже мужчина, — Ланселет вальяжно развалился на подлокотнике соседнего кресла, делая вид, что великодушно берёт кузена под защиту. — Что с того, что он до этого восемь раз невест менял? Парень ведь, по сути, до вчерашнего дня оставался чистым девственником. К тому же, разве эта его супруга сбежала наутро в ужасе, как предыдущие? Нет! Значит, это самая настоящая, предначертанная судьбой родственная душа.
— Одного тебя в нашей семье с головой, набитой сорными цветами, более чем достаточно, — резко оборвал брата Эдди.
Ланселет ничуть не обиделся. Он лишь весело почесал за ухом и заговорщически подмигнул разъярённому принцу:
— Ну а как иначе? Твои ночные подвиги, переполошившие весь особняк, просто не могли быть случайностью. Не может же мой грозный кузен и лучший друг оказаться банальным бревном в постели?
Чем более развязные и откровенные выражения срывались с губ Ланселета, тем сильнее лицо Клада приобретало землисто-серый, мертвенный оттенок. В воздухе Черного особняка отчетливо витало странное, лихорадочное возбуждение. Смех болтающих во дворе горничных, робкий, мягкий голосок этой несносной девчонки, доносящийся откуда-то снизу... Сам факт того, что она теперь спокойно и уверенно разгуливает по его дому, прекрасно зная, какими жуткими становятся его приступы к ночи, был бы абсолютно невозможен, не будь между ними той самой ночной близости, о которой сейчас судачит каждый угол. Раз она уверена в своем успехе, вот и расслабилась: гуляет, болтает...
— Но ведь люди не слепые, Клад! Твое лицо сегодня действительно выглядит в разы лучше! Взгляни-ка сам. Эдди, ну скажи ему!
Клад никогда в жизни не понимал, зачем нормальному мужчине таскать с собой карманное зеркальце, но жеманный Ланселет уже подскочил вплотную и бесцеремонно сунул полированное стекло прямо ему под нос.
К глубокому изумлению Клада, кузен не лгал. Уродливая, покрытая темными венами половина лица оставалась прежней, но противоположная, здоровая сторона выглядела поразительно живой и посвежевшей.
— Ну, удивлён? — победоносно заявил Ланселет. — Твои вечно запавшие, тёмные от хронической усталости глаза наконец-то открылись вполовину! Что я тебе всегда говорил? Ты чахнешь и сходишь с ума просто потому, что рядом с тобой слишком долго не было подходящей женщины!
— Вон, — ледяным тоном процедил Клад.
— Мне? Эдди, а мне куда? — Ланселет шутливо округлил глаза и ткнул пальцем себе в грудь.
Эта омерзительная, довольная рожа взбесила Клада еще сильнее.
— Я ведь прав, Клад? Ты нашел свою идеальную половинку, потому и лицо пошло на поправку. Так всегда бывает, когда магия и плоть партнеров идеально совпадают. Редко, но бывает. Смотри, ты ведь даже про свои вечные кошмары молчишь! Тебе ведь ничего не снилось сегодня? Всё-таки человеку необходимо, чтобы и днём, и ночью была должная физическая активность...
— Смешная болтовня, — оборвал его принц.
— Сила истинной любви действительно велика-а...
— Любви? — Клад фыркнул, словно окончательно обескураженный услышанным бредом.
Уголок его губ криво и зло выгнулся вверх. Ланселет тут же сделал осторожный шаг назад с выражением лица: «Ой-ёй, кажется, промахнулся». Взгляд Клада, в котором секунду назад полыхало яростное раздражение, внезапно потемнел, превращаясь в непроницаемую, пугающую бездну. Веселье мгновенно испарилось из комнаты.
— Я никого не люблю. Вы оба прекрасно это знаете, — тихо и веско произнес он.
Ланселет, наткнувшись на эту мрачную, пустую улыбку, тяжело вздохнул, мысленно признавая свою оплошность, и молча направился к выходу. Клад проводил его одинокую спину долгим, тяжелым взглядом, после чего Эдди с глубоким, многозначительным вздохом прикрыл за братом массивную дверь спальни.
Зимний вечер опустился на Черный особняк непривычно быстро.
Весь день Клад потратил на то, чтобы собрать воедино расколотые обрывки мыслей. Он пришёл к единственному логичному выводу: вместо того, чтобы вариться в котле нелепых слухов и домыслов, необходимо лично встретиться с главной виновницей этого хаоса и выяснить всё напрямую. Как раз вовремя дворецкий доложил, что незваная гостья с самого утра развила в особняке подозрительно активную деятельность.
Поскольку затяжной снегопад наконец прекратился, Клад резонно предположил, что девчонка может крутиться в саду — и не ошибся. Прислонившись к оконной раме в ожидании Юан, он едва завидел её хрупкий силуэт, в одиночку бродящий среди сугробов, как тут же резким движением распахнул тяжелую створку окна.
Девушка стояла неподвижно, задумчиво уставившись на заиндевевшие кроны деревьев. В этот морозный зимний день на её плечи был накинут лишь тонкий, едва согревающий шарф. Клад искренне не понимал, какого чёрта можно высматривать в запущенном, неухоженном саду посреди зимы, где не цветет ни один цветок, но сейчас его волновала куда более острая проблема.
— Эй.
Начало разговора было подчеркнуто бесцеремонным. В конце концов, Клад и так проявил к ней высшую степень милосердия, позволив остаться в живых после того, как она буквально рухнула на его порог. Так что церемониться с женщиной, которая умудрилась провернуть аферу с Императорским двореом за его спиной, он не собирался. К тому же привычная головная боль уже начинала медленно пульсировать в висках, требуя покончить с этим делом как можно скорее.
На его резкий окрик маленькая фигурка ощутимо вздрогнула. Юан медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, повернулась к окну второго этажа. На её бледном лице застыло выражение самого настоящего, глубокого ужаса.
Но теперь Клад был абсолютно уверен: этот испуг вызван вовсе не его уродством. Раз она уже дважды видела его в моменты самого дикого, безумного приступа боли и до сих пор не сбежала, оставалось всего два логичных вывода. Либо эта девчонка абсолютно слепа, либо обладает поистине стальными, непрошибаемыми нервами.
— Ты хотела мне что-то сказать? — Клад решил дать ей последний шанс. Тот самый финальный мостик, на котором она могла бы честно признаться во лжи и тихо уйти по собственной воле.
Но Юан лишь слегка вздрогнула всем телом. Она не сдвинулась с места ни на дюйм и упрямо продолжала смотреть ему прямо в глаза — так, словно внутренне приказала себе высказать всё, чего бы ей это ни стоило. Девчонка даже не догадывалась, что сверху ему отлично видна её тонкая, мелко подрагивающая от страха щека.
— Вы ведь сами сказали вчера... Если человек полезен для этого особняка, он имеет право остаться, — её голос звенел от напряжения, но разум Юан работал сейчас на пределе возможностей.
Тот факт, что на его завуалированное предложение признаться она ответила именно этой фразой, ясно доказывал Клоду: она прекрасно уловила его скрытый намек убираться вон.
— Вы же... помните, что вчера очень хорошо выспались именно благодаря мне? — внезапно добавила она.
Клад прищурился, быстрым, сканирующим взглядом окидывая её осунувшееся, бледное лицо. От дикой мысли, что вся эта абсурдная гипотеза Ланселета и служанок может оказаться чистой правдой, по его спине пробежал ощутимый холодок. Картинки «страстной первой брачной ночи», о которой трепался весь дом, ярким и хаотичным калейдоскопом пронеслись в его голове. И именно оттого, что сам он абсолютно ничего не помнил из-за проклятого приступа, воображение услужливо рисовало самые двусмысленные и шокирующие сцены.
— Не морочь мне голову, Пельессе, — глухо отозвался Клад, отчаянно цепляясь за остатки здравого смысла. — Я физически не мог этого сделать.
— Хотите, я напомню вам каждую деталь? — тут же парировала девушка.
Её лицо в этот момент выглядело настолько искренне обиженным, несчастным и жалким, а в огромных темных глазах плескалась такая глубокая, невыносимая обида на весь мир, что Клад против воли почувствовал себя последним, самым отпетым негодяем во вселенной.
Тем временем особняк Пельессе, который Юан так поспешно покинула, внешне оставался образцом аристократического благополучия.
По сравнению со скромной, почти затворнической жизнью покойных графа и графини, теперь дом был буквально завален дорогими, вычурными украшениями. Слуг для такого здания держали с избытком, поэтому в комнатах всегда царила идеальная, стерильная чистота. Однако внутреннее положение дел в семье было катастрофическим.
Кормили, одевали, холили и лелеяли! Незрелую, никчемную девчонку допустили к важнейшим делам рода! Отплатить такой чёрной, чудовищной неблагодарностью за проявленную милость со стороны семьи — это было просто непростительно.
— И что же это Юан, эта драная ворона, утащила с собой, раз отец теперь в таком ужасном состоянии? — недовольно протянула Регина.
— Перестань валяться просто так, сделай же хоть что-нибудь, дорогой! — Присцилла раздраженно всплеснула руками. — Мне уже даже личные письма приходят от благородных дам с двусмысленными вопросами, уж не закрыл ли дом Пельессе свой алхимический бизнес!
Мать с дочерью в один голос высказывали своё крайнее беспокойство, глядя на графа, который неподвижно лежал посреди огромной кровати. Герет лишь слабо стонал в ответ, утыкаясь лицом в подушку: «Ах, моя голова...»
Регина, брезгливо поморщившись, наконец решилась произнести вслух то, что так долго держала в себе:
— Отец. Раз уж так вышло, теперь я буду помогать тебе в делах лаборатории. Забудь про эту приживалку.
Присев на самый краешек роскошной постели, где пластом лежал отец, Регина заговорщически, тихонько зашептала ему на ухо:
— По правде говоря, я бы справилась со всеми записями и формулами куда лучше этой забитой заморыша. Да и почерк у меня гораздо изящнее и благороднее, разве нет?
Строго говоря, она ни разу в жизни толком не видела почерка Юан, но Регина была свято уверена, что во всём превосходит кузину. Она ласково прижалась щекой к руке лежащего графа, заглядывая ему в лицо:
— Отец? Ну же, посмотри на меня.
— ...
— Отец! О-те-ец!
— Тихо ты, глупая девка!
Прежде чем граф Пельессе успел среагировать и оттолкнуть прилипшую к нему дочь, графиня Присцилла грубо схватила Регину за запястье и резко оттащила в сторону. И без того натянутые до предела нервы женщины были на грани срыва, а тут ещё эта недалёкая девица упрямилась и лезла со своими глупостями — хоть ложись рядом да помирай.
— А что я такого сказала?! — возмутилась Регина, потирая руку. — Та девчонка Юан окончательно ушла, значит, место главного помощника в лаборатории теперь абсолютно свободно, разве нет? Я точно слышала ваши разговоры! Вы сами говорили, что для семейного дела необходима молодая девушка! Так почему это должна быть не я, а какая-то приживалка-полуворона?! Она ведь теперь избавила нас от своего присутствия! Фредерик, конечно, вырос здоровым и сильным телом, но у него ужасный, корявый почерк, да и голова совершенно не приспособлена для серьёзной учёбы! Разумеется, именно я должна стать твоей правой рукой, отец! Знаешь что? Если в высшем свете пронесётся слух, что старшая дочь графа Пельессе незаменима и прекрасно помогает в семейном деле, то из самых богатых и влиятельных семей, которым нужна умная, умелая хозяйка, тут же выстроятся очереди с предложениями руки и сердца!
— Выйди вон, Регина, — глухо отозвался граф, не открывая глаз.
— Отец!
— Я сказал — выйди.
Граф Герет Пельессе, плотно закрыв лицо ладонями и из последних сил слушая эту бессмысленную перепалку матери с дочерью, резко выдернул свою руку из-под Регины и демонстративно отвернулся к стене. Его обвисшая от чрезмерной полноты спина сейчас выглядела на редкость жалкой и беспомощной.
Регина собиралась было продолжить упрямиться и качать права, но, наткнувшись на по-настоящему свирепый, обещающий скорую расправу взгляд матери, лишь злобно выкрикнула напоследок: «Попробуй только взять на моё место кого-то другого!» и, громко хлопнув дверью, выбежала из спальни.
Присцилла, набрав в легкие воздуха, хотела было крикнуть ей вслед дежурное проклятие, но на секунду перевела дух, взяла себя в руки и осторожно потрясла мужа за плечо:
— Дорогой... Ну же, Герет, вставай. Гости снова заполнили всю смежную комнату нашей лаборатории...
— Я же ясно говорил, чтобы никаких гостей больше не принимали!!! — Граф, до этого лишь тихо постанывавший под одеялом, резко сел на кровати и с яростью выплеснул накопившийся гнев прямо на супругу. Брызги слюны полетели во все стороны. — Без Юан принимать их нельзя! Это абсолютно исключено!
— И что, по-твоему, нам теперь делать?! — Присцилла тоже сорвалась на крик. — Ты хоть понимаешь, что эти люди привезли с собой золота в несколько раз больше, чем в прошлый визит?! Неужели мы своими руками отошлём это богатство обратно?! Фредерику и Регине для того, чтобы устроить хорошие, блестящие браки в столице, жизненно необходимы огромные деньги! Ты же сам мне уши прожужжал, твердя, что в наше время нельзя оставаться безродным придворным дворянином без собственного феода! Так откуда, скажи на милость, нам тогда взяться деньгам, а?! Что, ты хочешь сказать, что без этой никчёмной девчонки Юан вся наша великая семья в одночасье обанкротится?!
— Обанкротится!!! — истошно завопил граф, багровея от ярости. — Именно это я тебе и говорю! Без неё, слышишь ты, без неё, даже если они полную телегу чистого золота к нашему порогу привезут, всё будет зря! Мы ничего не сможем сделать!
— Да говори ты наконец нормально! — Графиня Пельессе в шоке отступила на шаг, скрестила руки на груди и презрительно приоткрыла глаза, глядя на тяжело дышащего мужа. — Хватит вешать мне лапшу на уши, Герет. Законным и полноправным главой этой семьи являешься ты! А эта сиротка — всего лишь твоя послушная помощница, которая выполняла черновую работу! Говори мне честно, прямо здесь и сейчас. Эта девчонка Юан... она ведь твоя побочная дочь, верно? Все эти твои пафосные бредни: «Юан — единственный посредник, связывающий моего покойного брата и меня» — это же просто смешно! С каких это пор ты воспылал такой неземной любовью к покойному брату, а? Ты, который всю жизнь презирал людей, не желал иметь с ними никаких дел и умышленно выставил себя перед светом обычным циничным купцом! Разве Юан — это не единственный посредник, связывающий тебя с твоей тайной содержанкой?! Я давно, слышишь, очень давно это подозревала! Ты всё это время тайком опекал эту девчонку, а она и рада была браться за любую, самую грязную работу, лишь бы оставаться в лаборатории! Той девке Луизе ты спокойно поручал внешние дела и поездки, а эту Юан постоянно вызывал к себе, запирал в кабинете и заставлял лично принимать высокопоставленных гостей!
Графиня яростно расхаживала по спальне, изливая копившуюся годами желчь. Она крепко сжала кулаки и пронзительно, сорвавшись на фальцет, выкрикнула мужу в лицо:
— И вот теперь, стоит ей уехать, как ты валяешься тут смертельно больной! Что это вообще такое?! Кто она для тебя такая, Герет, что ты устроил грандиозный скандал, когда её забирали во дворец, а теперь натурально лежишь на смертном одре?! Тогда, при людях, я послушно подыгрывала тебе и молчала, но теперь я требую правды! Говори мне всё! Го-во-ри!
В конце концов потерявшая над собой контроль графиня Пельессе мёртвой хваткой уцепилась за плечи мужа и начала неистово трясти его из стороны в сторону. Хоть графа и болтало от истеричных рук супруги так, что весь его накопленный жир ходил ходуном, он до самого конца крепко сжимал зубы и не раскрывал рта.
Как он мог признаться ей? Эта невзрачная девчонка, которая годами безропотно приносила в этот дом горы золота, на самом деле обладала истинной, первородной Силой Пельессе. Вся легитимность их древнего рода, все их богатства проистекали исключительно из той мистической способности, которой обладала Юан. И избавление Герета от позорного клейма «полу-Пельессе», и его дутая репутация гениального алхимика в академических кругах, в Академии и в самой столице — всё, абсолютно всё было заслугой Юан.
Но как, скажите на миг, можно высказать такое вслух? В собственной семье Герет с огромным трудом удерживал авторитет непререкаемого главы дома исключительно с помощью безграничного золота. Потерять даже эту иллюзию власти в глазах собственной жены было для него непозволительной роскошью.
— Да ты просто с ума сошла, женщина! — в сердцах крикнул он.
Хоть он и орал во всё горло, пытаясь защитить остатки гордости, Герету Пельессе сейчас больше всего на свете хотелось разрыдаться от бессилия. Он уже несколько дней не находил в себе смелости даже просто распечатать письма от знатных дворян, умоляющих о визите, и испуганно откладывал их в дальний ящик. Он даже тайно отправлял депешу Первому Принцу Волонико с максимально подробными, завуалированными объяснениями ситуации и нижайшей просьбой о помощи, но ответа из столицы так и не последовало.
И самое страшное, самое унизительное, что Герет осознал только сейчас, оставшись один на один со своими алхимическими тиглями... Он был абсолютным бездарем. Он физически не мог вести исследования самостоятельно. Без Юан он был никем.
— Ты думаешь, я не видела, как именно ты поручал Юан всю эту работу?! — Присцилла, оттолкнутая мужем обратно на ковер, разрыдалась от обиды, и слезы потекли по её нарумяненным щекам. — Ты ведь точно так же отчаянно нуждался в ней, поэтому тогда, десять лет назад, мы вместе и ухватились за неё, разве не так?! Ох, моя несчастная судьба... Ох, горькая моя доля! Вышла когда-то замуж за младшего сына из семьи без титула, только потому, что тот казался деловым и хватким, а он, оказывается, втихую завёл на стороне побочную дочь! Распинался при людях перед этой вороной, называл её чуть ли не единственной законной наследницей семьи, позорил меня на весь свет, а теперь ещё и руки распускает, отталкивает! Герет Пельессе, как у тебя только совесть поворачивается так со мной поступать?!
— Да нет у меня никакой побочной дочери, дура ты набитая! Прекрати выдумывать этот бред! — окончательно выбившись из сил, рявкнул граф. — Займись лучше делом — воспитывай детей! Не смей давать Регине пустых, идиотских надежд на место в лаборатории, а лучше подготовь её как следует к первому выходу в свет! И запомни мой приказ: отныне и до особого распоряжения — никаких гостей в особняке не принимать! Запомни это раз и навсегда!
— И что нам теперь прикажешь делать?! — всхлипнула Присцилла, утирая слезы шелковым платком. — Всё зашло слишком далеко, мы и так уже в немилости у фракции Первого Принца!
— Я сам поеду в Сиэлло и лично всё улажу! — твердо отрезал Герет.
Конечно, гнев Первого Принца Волонико внушал Герету Пельессе первобытный ужас. Но куда более страшным, смертельным кошмаром для него было полностью потерять идентичность великого алхимика Пельессе, обнажив перед всем высшим светом свое истинное, бездарное нутро. Ведь вспомнить только, какими трудами, какими интригами он в своё время выгрыз этот графский титул!
Сейчас первоочередной задачей было любыми путями распределить остатки качественных лекарств между самыми настырными гостями, выставить их за ворота, а саму курицу, несущую золотые яйца — Юан — вернуть в особняк любой ценой. Будь то через скандальный развод, расторжение помолвки или признание брака недействительным — вернуть и навечно запереть в потайной комнате при лаборатории.
— Какое еще «улаживать»?! — Присцилла в ужасе уставилась на мужа. — Неужели ты всерьез хочешь вернуть эту проклятую девчонку?! Да из-за неё мы навлечем на себя окончательную, смертельную ярость Его Высочества Волонико! Да лучше уж растопчи меня прямо здесь! Лучше убей меня сразу!
Какие бы дикие недопонимания ни возникали сейчас между супругами, главная тайна дома Пельессе должна была остаться тайной до самого гроба. Даже Герет, для которого золото всегда являлось высшей ценностью в жизни, прекрасно понимал: в ту секунду, когда кто-то посторонний узнает о реальном источнике их чудесных исцелений, их семье придет полный и окончательный конец.
Секрет, который свято хранит каждый истинный глава рода. Золотая курица Пельессе. Ни одна живая душа в мире не должна прикоснуться к ней. Будь то опасный Изгнанный Принц или собственная глупая супруга, которая лает и брызжет слюной прямо перед его глазами.
Герет Пельессе тяжело поднялся с постели, так и не сняв влажную повязку с ноющей головы, сел за письменный стол и яростно заскрипел пером по бумаге. Он решил идти до самого конца. Раз уж они всё равно увязли в этой немилости, отступать было некуда.
Адресом наспех написанного, запечатанного плотным слоем сургуча письма, разумеется, была столица Сиэлло — лично в руки Первому Принцу Волонико, на чью политическую карту граф когда-то опрометчиво сделал свою главную жизненную ставку.
Переступив порог огромной спальни, Юан первым дела заприметила Клада, который сидел в кресле в неестественной, косой позе.
Принц смотрел на неё сверху вниз с нескрываемым презрением — точно так же, как смотрят на надоедливое, назойливое насекомое. Юан, изо всех сил стараясь сохранить хотя бы видимость абсолютного спокойствия, покорно и почтительно сложила руки перед собой.
Хоть он и заставил её войти в спальню под предлогом того, чтобы она «напомнила» ему подробности прошлой ночи, но, честно говоря, демонстрировать перед этим человеком свою истинную способность было для Юан хуже самой мучительной смерти. Единственным слабым утешением для неё оставалось то, что благородное лицо мужчины, хоть и косилось на неё с явной враждебностью и время от времени едва заметно дергалось, выдавало его внутреннее замешательство. Клад застыл, словно его собственное воображение прямо сейчас рисовало ему самые невероятные картины, а кончики его ушей то и дело вспыхивали густым, ярким румянцем.
А также то, что на всякий случай... словно это было самым естественным движением в мире, мужчина, наблюдавший за ней как за пойманной преступницей, которую вот-вот повесят на дворцовой площади, время от времени нервно подрагивал своими длинными ногами под полами темного ночного халата. Для Юан, привыкшей читать людей, это было неопровержимым доказательством его глубокого, тщательно скрываемого беспокойства.
«Ни в коем случае нельзя раскрывать ему суть моей способности», — мысленно повторила она как заклинание.
Ей нужно было стать незаменимым, полезным человеком в Черном особняке, но при этом сохранить свою тайну в абсолютной неприкосновенности. Уход за тяжелыми больными был для неё привычным, обыденным делом. К тому же, пока здесь, в качестве её законного супруга, находился такой грозный, внушающий ужас всей империи муж, Юан искренне надеялась: даже если люди из дома Пельессе явятся сюда с приказом забрать её обратно, они просто не посмеют увести её силой.
Юан абсолютно, всеми фибрами души не хотела возвращаться в тот ад, который устроил дядя Герет. Да, люди в Чёрном особняке поначалу показались ей угрюмыми, замкнутыми и излишне скованными, но стоило Юан проявить к ним хоть каплю ответной заботы, как они уже не могли сдержаться, чтобы не окружить её робкой, искренней нежностью — словно бродячие псы, изголодавшиеся по человеческому теплу.
Они были теплыми, хорошими людьми в этом пустынном, Богом забытом доме. И она, как законная супруга Клада Юфриса, теперь имела полное, неоспоримое право находиться здесь. А это означало, что даже если Клад являлся единоличным хозяином этого особняка, он не мог просто так, по щелчку пальцев, выставить Юан на улицу. Тем более теперь, когда они официально получили прямое императорское одобрение союза после предоставления того самого злополучного доказательства первой ночи!
«У меня есть законное право жить в этом доме».
Юан, отчаянно пытаясь унять колотящееся где-то в горле сердце, пристально и твердо уставилась прямо в лицо Клада.
«Возможно, это именно ты когда-то убил мою сестру Луизу. И если это так, то уходить из этого дома должен вовсе не я, а ты — человек, являющийся жестоким преступником».
Нужно держаться уверенно и с достоинством. У неё тоже есть свои права.
— Что ты делаешь? — внезапно нарушил тишину Клад, и его низкий голос заставил её вздрогнуть. — Смотришь на мое избитое, изуродованное лицо и мысленно жалеешь меня? Или уставилась на эту рожу и судорожно пытаешься вспомнить, как именно ты ухитрилась справиться со мной прошлой ночью, а, Пельессе?
— ?
Юан, собравшая в кулак всю свою храбрость для решающего отпора, вдруг почувствовала себя невероятно нелепо. Взгляд Клада сейчас оказался вовсе не таким яростным и гневным, каким она привыкла видеть его со стороны двора. Увидев своими глазами её уверенную, непоколебимую и вместе с тем глубоко обиженную позу, а также то, что девчонка до самого конца упрямо не избегает его взгляда, принц, судя по всему, окончательно убедился в собственной неправоте. Для него это стало железобетонным доказательством того, что бурная брачная ночь действительно имела место.
— !
Но что поразило Юан ещё сильнее, так это то, что стоило в её больших темных глазах промелькнуть немому, искреннему вопросу, как Клад первым не выдержал этого визуального поединка. Он резко, почти судорожно отвернулся в сторону.
Его безупречный профиль, скрывающий уродливую, покрытую багровыми венами половину лица в глубокой тени, оказался прямо перед ней. Длинные, густые ресницы принца, за которыми сейчас отчетливо угадывался самый настоящий, мальчишеский стыд, опустились к полу и мелко, едва заметно дрожали.