Маркиз Компани, оглядев бледное лицо Юан, поторопил её с отъездом. Девушка вместо ответа очень медленно повернула голову к тёте, и её ярко накрашенные губы беспомощно дрогнули.
— Ваше сиятельство! Как можно так бесчинствовать! — возмутилась графиня.
— Лучше бы вы с самого начала не лгали, — холодно усмехнулся в ответ маркиз. Улыбка тронула его губы, но глаза оставались ледяными. — Просить разрешения, получать одобрение... Разве всё это не было завершено ещё год назад?
— Но всё же, всё же так...
— Если бы ваши слова о том, что у покойных супругов Пельессе осталась всего одна дочь, были правдой, я бы ограничился содействием в похоронах и уехал. Но, как видим, это не так.
— Вы не можете забрать эту девочку!
Между маркизом Компани и графиней Пельессе прозвучал оглушительный, похожий на взрыв крик. Это граф Пельессе наконец вышел из своей комнаты. Пока он с помощью двух слуг тяжело спускался по лестнице, взгляд маркиза Компани постепенно становился всё более колючим. Наконец, запыхавшийся дядя ступил на первый этаж и громко завопил. Хотя слова его были обращены к посланнику, его взгляд, будто выпускающий огненные стрелы, был направлен исключительно на Юан:
— Эта девочка — моя племянница! Плоть от плоти моего покойного брата! Она словно сама жизнь моя!
— Милый! — вскрикнула графиня.
Граф, располневший как свинья, сильно пошатнулся, и жене пришлось подхватить его. Худая как щепка, она едва не упала под тяжестью тучного тела мужа.
— Его высочество весьма разгневан, граф, — ровно произнёс маркиз.
— Я же принёс в жертву свою плоть и кровь! — задыхаясь, прокричал Герет. — Разве его высочество не желал «дочь прежнего графа Пельессе»? Да я даже не послал ребёнка дальнего родственника! В чём же, скажите на милость, причина его гнева?
— Разве у прежних графов Пельессе не была всего одна дочь? Да еще эта драгоценная особа...
Маркиз Компани, скользя брезгливым взглядом сверху вниз по тучной фигуре графа Пельессе, вдруг развёл руки и отступил назад, указывая на гроб Луизы:
— Так быстро скончалась. Что за мир, где из-за павшей собаки чуть ли не войну объявляют фермерам! И это ещё что...
Маркиз было собрался грозно гаркнуть, но, вовремя оглядевшись по сторонам, крепко сжал губы. Лишь подойдя вплотную к графу Пельессе, готовому вот-вот рухнуть, он пробормотал очень тихо:
— Кажется, вы заблуждаетесь. Тот, кто разгневан и о ком я говорил, — вовсе не его высочество принц Клад.
Лицо графа Пельессе, мгновение назад раскрасневшееся от ярости, резко помертвело.
— Его высочество первый принц Болонико крайне, крайне разгневан, — добавил маркиз.
При упоминании первого принца особняк погрузился в глубокую, бездонную тишину. Маркиз Компани снова мягко улыбнулся в сторону перепуганных супругов. Эта натянутая улыбка бросалась в глаза любому.
— Его высочество первый принц сейчас очень чувствителен. Он изо всех сил старается выполнить порученное императором дело без единой ошибки, а подданный посмел допустить промах? Приказано было предоставить сокровище Пельессе, а вместо сокровища вы прислали неизлечимую больную?
— М-маркиз Компани... Я... я...
— И слава богу. Раз уж я узнал правду, значит, можно просто исправить ошибку.
Граф Пельессе уставился на маркиза Компани, словно человек, встретивший собственную смерть. Его прежний пыл угас. Едва услышав имя первого принца, он судорожно вытер вспотевшие ладони о платье жены и перевёл дух. Но, видимо, он не мог так просто позволить увести Юан, поэтому, собрав последние остатки смелости, выкрикнул:
— Я спрошу саму девчонку! Ведь она не какая-то деревенская сиротка! Я не настолько жестокий дядя, чтобы насильно выдавать замуж племянницу против её воли!
— Какое благородство, — презрительно фыркнул маркиз Компани.
Взгляды всех собравшихся на первом этаже устремились на притихшую Юан.
— Ваше высочество, свергнутая принцесса-консорт, что вы решили? — спросил маркиз.
Оставив вопрос Компани без ответа, Юан, избегая бешеного взгляда дяди, подняла глаза на тётю. Та, встретившись с ней взглядами, тут же высоко вскинула густо подведённые брови и предостерегающе покачала головой. Но при этом её голос прозвучал удивительно мягко и нежно:
— Юан. Юан, милая, если не хочешь, ты можешь не ехать. Разве ты не хочешь жить здесь, как и прежде, со своей тётей и двоюродными братьями?
Юан перевела взгляд на кузенов, которые, прячась за спиной матери, едва сдерживали свою злобную энергию. На их лицах чётко читалось желание схватить Юан за волосы и вышвырнуть её вон в ту же секунду, как только эти незваные гости покинут дом.
С самого детства у Юан Пельессе была всего одна мечта: прекрасный особняк и полная, любящая семья. За последние десять лет эта мечта постепенно теряла былой размах, оставляя лишь самую суть. Дом. Семья. Этот особняк, ставший для неё настоящим адом на земле, оставался её единственным пристанищем, а эти жестокие люди — единственной роднёй.
Именно поэтому она наивно думала, что если будет вести себя покорно, то ситуация наладится. Она изо всех сил помогала дяде в его исследованиях, чтобы поддерживать угасающую репутацию Пельессе, и безропотно прислуживала тёте и кузенам. Она делала всё, чего хотели её новые родственники, лишь бы её не выгнали на улицу.
В иные дни ей было так больно, что хотелось закричать: «Дядя, мы ведь действительно семья?» Заталкивая эти слова, подступавшие к самому горлу, обратно вместе со слезами, Юан всегда покорно ждала. Ей казалось, что если она поможет дяде с работой и вылечит болезнь сестры, все эти мучения закончатся. Она верила, что её наконец признают в этом доме и она обретёт долгожданное счастье. Но...
— Юан. Твой дядя обязательно всё уладит. Ты просто скажи, чего ты сама хочешь, — продолжала ворковать тётя.
В этом странном и пугающем разговоре никто даже не вспомнил про Луизу. Родственники сначала стёрли само существование Юан ради выгоды, затем выставили Луизу из особняка, а теперь, когда та вернулась мёртвой, никто из них не спросил о ней, никто не оплакал её безвременную кончину.
Дядя, тётя, кузены, Луиза и она... Плата за самообман, за попытку удержать под именем Пельессе видимость «идеальной семьи», оказалась ужасной. Ведь настоящая семья — это то, что никто не может разлучить. Ни дядя, ни тётя, ни кузены никогда не были для Юан родными людьми. Мысль о том, что они — её неизбежная судьба, была лишь её собственной жалкой иллюзией.
— Разве ты не говорила, что хочешь в ателье «Элойд»? — затараторила тётя, видя её молчание. — И даже до того заброшенного «Роксенхардта»... Что это за глухомань, чтобы ты туда ехала? Ты, жившая здесь в роскоши, как ты будешь там существовать? Ты станешь служить ему, лишившись даже поддержки императорской семьи!
Голос тёти гудел в ушах, а в голове Юан стало пусто и бело, словно всё выжгло дотла. Мысли оборвались, дыхание перехватило.
«Семья? Мой дом?»
Эти слова, которые она так отчаянно лелеяла, когда-то были выжжены на её сердце, как клеймо, а теперь окончательно стёрлись. Остался лишь один чёткий факт: всего одно её слово — и она сможет навсегда покинуть этот прекрасный и ужасный особняк. Больше не нужно будет терпеть унижения, не нужно будет жертвовать собой ради дяди в надежде спасти Луизу и заслужить право остаться в этих стенах.
Весь этот год без сестры, да и всё то время с момента гибели родителей, её ломали и подавляли. Она не могла ни стать частью этого дома, ни сбежать из него, и лишь молча сносила удары судьбы. Ей казалось, что чужая боль, которую она поглотила ещё вчера, всё ещё тлеет в её собственном сердце. И пусть те ужасные судороги уже прошли, оставив после себя лишь горькие воспоминания, легче от этого не становилось.
— Юан, ведь ты же не хочешь расставаться с семьёй? — повторила тётя.
Юан больше не хотела страдать ради дяди. Не хотела страдать ради Пельессе. В любое другое время она бы с готовностью приняла эту фальшивую теплоту в тётином голосе, но только не сейчас. Хоть уголок её разума и сигнализировал об опасности, всё её существо кричало о том, что оставаться в этом особняке больше нельзя.
У неё наконец-то появилось место, куда можно уйти. Место, до которого длинные руки её дяди никогда не посмеют дотянуться. Это был её единственный шанс, которого больше не будет.
«Я за тобой приду».
Далёкий голос Луизы крепко завладел её мыслями и со всей силой потянул наружу. Белые зубы, до крови кусавшие нижнюю губу, наконец разжались, и из уст Юан вырвался тихий, но отчётливый голос:
— Я поеду.
— Ю... Юан? — опешила тётя.
Этот дом, в котором больше нет ни родителей, ни сестры... Эти люди, которые считали её мучения чем-то само собой разумеющимся, которые лгали ей в лицо и не чувствовали ни капли вины...
Дрожь в губах окончательно утихла. Юан подняла свои налитые кровью глаза и повторила громче:
— Я хочу уйти.
Это были простые слова. Но для того чтобы их произнести, девушке потребовалась целая вечность. Гнев, пылавший в её груди, угас в мгновение ока — возможно, от осознания того, что она уходит отсюда без всяких сожалений, а может, при виде глупого лица дяди, который выглядел так, словно его со всей силы ударили по затылку.
— Прекрасное решение, — маркиз Компани расправил нахмуренные брови и мигом подозвал слуг.
Суматошная обстановка в холле быстро наладилась. Дядя обрёл дар речи лишь в тот самый момент, когда Юан, приняв сопровождение маркиза, уже собиралась сделать шаг к выходу.
— Это невозможно! — взревел он.
Лицо Герета пылало, будто раскалённый кусок железа, только что вытащенный из кузнечного горна. Забыв, что его удерживали слуги, он быстро, неуклюже переваливаясь, подскочил к племяннице и мёртвой хваткой вцепился в её тонкое запястье. Вырвав девушку из рук маркиза Компани, дядя обдал её ухо своим горячим, тяжёлым дыханием:
— Как ты смеешь! — прочитав первобытный страх, проступивший в её глазах, он ядовито искривил губы и яростно прошептал: — Что ты, девчонка, собираешься там делать? Свергнутая принцесса-консорт — разве это титул? Думаешь, тебя там будут встречать с распростёртыми объятиями? Да я из чистой милости не отправил тебя в то логово, где живут подобные уроды, а ты платишь мне такой неблагодарностью! Туда поедешь — можешь сразу прощаться с жизнью. Нет, ты обязательно там умрёшь! Ты должна остаться здесь, если хочешь жить!
Юан медленно перевела взгляд со своей зажатой руки на лицо дяди. Граф Пельессе от этого движения на мгновение отшатнулся.
— Я хочу уйти, — тихо, но твёрдо повторила она.
Потому что глаза Юан, всегда напуганные и покорно смотревшие в пол, сейчас были налиты кровью и горели пугающей решимостью. В них больше не было рабского послушания — в них жила чистая, осознанная ненависть.
— Умирать или жить... я больше не хочу делать это здесь.
Её полные ледяной решимости глаза впервые прямо и открыто встретились с ошарашенным взглядом дяди.