Золотой свет многочисленных люстр мягко растекался по высоким сводам дворца, отражаясь в огромных окнах, за которыми уже давно опустилась тёплая ночь, и превращал белый мрамор в тёплый янтарь. Музыка струилась под куполами медленно и плавно, словно тёплая река, огибающая гостей, а воздух был наполнен ароматами цитрусов, вина, жасмина и сладких восточных благовоний, которые медленно тлели в серебряных чашах у колонн.
Кассия впервые за долгое время не чувствовала себя чужой. Не полностью. Конечно, взгляды никуда не исчезли. Их по-прежнему сопровождали шёпоты, осторожное любопытство и настороженность, однако в этот вечер в них почти не было прежней откровенной неприязни. Кто-то приглашал её танцевать. Кто-то осторожно спрашивал о северных лесах. Молодые лорды пытались развлечь её беседой.
Азарион находился рядом почти весь вечер. Не настолько близко, чтобы это можно было назвать заботой. Но и не настолько далеко, чтобы кто-либо посмел забыть, чья она жена. Иногда его ладонь ложилась на её талию во время танца. Иногда он склонялся чуть ближе, отвечая очередному гостю. Иногда она чувствовала на себе его взгляд прежде, чем успевала обернуться. И именно поэтому Кассия позволила себе ошибиться. Позволила поверить, что этот вечер действительно закончится спокойно.
Разговор вспыхнул у дальнего стола почти незаметно. Сначала кто-то упомянул западный род. Потом заговорили о судебном разбирательстве. О контрабанде артефактов. О сыне, лишённом титула и наследства после того, как его отец был признан виновным. Огонь свечей тихо дрожал в бокалах. За окнами шумели ночные сады. А в центре зала несколько человек обсуждали чужую судьбу так спокойно, будто речь шла о погоде.
— Справедливое решение, — произнёс один из лордов, медленно вращая бокал в пальцах. — Подобную кровь нельзя допускать к власти.
Несколько человек согласно кивнули.
— Род отвечает за род.
— Дети наследуют не только имя.
— Иначе ошибки родителей будут повторяться вновь.
Кассия медленно поставила бокал на стол. Красное вино качнулось внутри тонкого стекла. В свете свечей оно казалось слишком густым. Слишком похожим на кровь. Почему-то именно в этот момент ей показалось, что в огромном зале стало холоднее, хотя за окнами всё ещё стояла тёплая южная ночь, а свечи продолжали спокойно гореть.
Пожилой мужчина заметил её взгляд.
— А что думает наша герцогиня?
Музыка никуда не исчезла. Она всё ещё звучала. Но теперь казалась далёкой. Словно кто-то закрыл двери между ней и этим залом. Кассия чувствовала взгляды. Она прекрасно понимала, о чём её спрашивают. И ещё лучше понимала, какого ответа от неё ждут. Её взгляд остановился на собственных руках. На тонких пальцах, закованных в перчатки. На золотом кольце с сиреневым камнем. На тёмном вине.
Потом спокойно сказала:
— Мне кажется, дети не должны платить за чужие грехи.
Ответ прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Одна из пожилых дам, сидевшая неподалёку, медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул.
— Иногда сам факт рождения уже становится последствием чужого греха.
После этих слов наступила тишина. Она не была громкой. Никто не ахнул. Никто не возмутился. Но что-то незримое словно прошло через весь зал, и Кассия поняла, что все присутствующие услышали именно то, что должны были услышать. Все поняли. Кассия тоже.
Она не смотрела по сторонам. Не искала чужих лиц. Только почему-то чувствовала Азариона рядом особенно отчётливо. Он молчал. Не остановил её. Не сказал, что разговор следует закончить. Не попросил сменить тему. Он просто стоял рядом. И именно это оказалось больнее всего.
Кассия подняла голову.
— Если отец совершил преступление, судить следует отца.
Её голос оставался ровным.
— Если жена предала мужа, виновата жена.
Кто-то едва заметно нахмурился.
Кто-то отвёл взгляд.
А она продолжила:
— Дети рождаются без права выбирать свою кровь.
Молодой дворянин усмехнулся. Совсем тихо.
— Иногда кровь всё-таки говорит сама за себя.
Кассия посмотрела на него. Без злости. Без раздражения. Только с какой-то усталостью, которая бывает у человека, слишком долго идущего по снегу.
— Возможно.
Она немного помолчала. В зале было настолько тихо, что слышался треск свечей.
— Но тогда никто из нас не заслуживает права быть судимым по собственным поступкам.
После этого никто больше не заговорил. Кто-то сменил тему. Музыка снова заиграла громче. Гости вернулись к танцам. Но вечер был уже испорчен.
И только Кассии казалось, что холод всё ещё стоит где-то рядом, притаившись между золотыми колоннами и высокими окнами. Азарион оставался совершенно спокойным. Лишь его пальцы чуть сильнее сжимали ножку бокала, словно тонкое стекло внезапно стало единственным, что удерживало внутри него нечто гораздо более тяжёлое, чем вино.
Последние гости покинули дворец далеко за полночь.
Музыка смолкла постепенно, будто растворяясь в длинных золотых галереях, где ещё совсем недавно кружились пары и звенели бокалы, а теперь слышались только удаляющиеся шаги слуг да тихий шелест занавесей, которые тревожил ночной ветер, проникавший через приоткрытые окна. Запах цветов, вина и благовоний всё ещё стоял в воздухе, но стал каким-то тяжёлым, словно сам вечер устал от собственного великолепия.
Кассия шла рядом с Азарионом и чувствовала его молчание почти физически. За окнами медленно шумели тёмные сады, ночные птицы перекликались где-то в ветвях жасминовых деревьев, а фонтаны внизу переливались серебром, однако Кассии казалось, будто весь дворец постепенно погружается под воду и вместе с ним исчезают звуки, запахи и даже собственное дыхание.
Когда двери общей гостиной закрылись за ними, тишина стала почти осязаемой. Лунный свет лежал на полу длинными бледными полосами, превращая белый мрамор в холодный лёд.
Она тихо произнесла:
— Вы позволили им говорить обо мне так, словно меня вообще нет.
Азарион стоял у окна. Он даже не обернулся. Лишь его плечи едва заметно напряглись.
— Они говорили не о вас.
За окном ветер качнул ветви магнолии, и белые лепестки, сорвавшись, медленно пролетели мимо стекла. Кассия подняла голову.
— Все в этом зале говорили обо мне.
Он молчал. Это молчание длилось несколько ударов сердца.
Слишком долго.
— И вы стояли рядом.
Азарион медленно повернул голову. Лунный свет лёг на его лицо, сделав сиреневые глаза почти бесцветными.
— Потому что они имеют право ненавидеть Север.
Что-то внутри неё надломилось так тихо, что она сама не сразу это услышала. Она резко обернулась. Шёлк платья всколыхнулся вокруг ног.
— Я не Север!
Её голос сорвался неожиданно даже для неё самой. Она не собиралась кричать. Не собиралась показывать, насколько больно. Но весь вечер она стояла среди людей, которые смотрели на неё так, словно она была чужим преступлением, а теперь человек, который должен был хотя бы один раз сказать «достаточно», стоял перед ней и говорил о ненависти так спокойно, будто речь шла о погоде.
Азарион смотрел на неё долго. За его спиной медленно колыхались занавеси.
— Для Востока разница не так велика.
Эти слова ударили сильнее пощёчины. Кассии вдруг показалось, будто в комнате стало холодно, как тогда, на Севере, когда зимой ветер проникал под двери и покрывал инеем внутреннюю сторону окон.
Она подняла голову. Голос дрогнул лишь однажды. Совсем немного.
— Ты ненавидишь меня за кровь, которую я не выбирала.
Азарион замер. Она никогда прежде не обращалась к нему так. Без титула. Без привычной осторожности.
— Но знаешь что, победитель?
Она улыбнулась. Очень горько. Так улыбаются люди, которым больше нечего терять.
— Сейчас я тоже ненавижу тебя.
Он замер. В комнате стало тихо. Настолько тихо, что слышно было только дыхание.
Азарион сделал шаг вперёд.
— За что?
Она смотрела прямо ему в глаза.
— За то, что ты смотришь на меня и видишь только её — дочь предателя. А не меня.
Азарион подошёл ближе. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. Луна освещала её лицо. Он впервые заметил, что Кассия дрожит вовсе не от страха. Её дрожь была похожа на тонкое пламя, которое отказывается гаснуть даже под дождём.
Его голос стал тише. И от этого опаснее.
— А кто ты?
Кассия долго молчала. За окном медленно двигались облака. Лунный свет то касался её лица, то исчезал. И только тогда он увидел в её глазах слёзы. Не пролитые. Упрямо удерживаемые. Словно даже сейчас она запрещала себе слабость.
— Та, кто выжила.
Она выдохнула. Эти слова прозвучали почти неслышно.
— И ты меня этим не сломаешь.
На ресницах дрогнула слеза. Но так и не упала.
— Никто не сломает.
Азарион смотрел на неё. Долго. Слишком долго. Впервые он видел перед собой не северную невесту, не политический договор, не дочь Вальгарда и не символ чужой победы. Перед ним стояла девушка, которая держалась из последних сил и всё равно отказывалась склонить голову.
Кассия отвернулась. Очень медленно. Будто движение причиняло боль.
— Я никогда не выбирала своего отца.
Слова растворились в темноте комнаты. Азарион ответил почти сразу. Так же тихо. Так же холодно.
— А Восток никогда не выбирал тебя.
Несколько секунд она стояла неподвижно. Будто не сразу поняла услышанное. Будто позволила словам проникнуть глубже, чем следовало. Потом горько усмехнулась. Первая слеза наконец сорвалась вниз.
— Если ты закончил судить меня за чужие грехи, я хотела бы лечь спать.
Она ушла. Дверь спальни закрылась почти бесшумно. И именно эта тишина вдруг оказалась самым громким звуком за весь вечер.
Азарион остался один. Посреди полутёмной гостиной. Он медленно посмотрел на дверь, за которой исчезла Кассия. И впервые за долгое время внутри него шевельнулось что-то странное. Не вина. Не сожаление. Пока ещё нет. Лишь ощущение человека, который слишком поздно понял, что ударил того, кто и без него всю жизнь стоял под дождём. И от этого почему-то стало трудно дышать. Потому что некоторые слова исчезают сразу после того, как их произносят.
А некоторые остаются в комнате надолго.
Иногда — навсегда.