У подножия широкой дворцовой лестницы уже выстроились слуги, и белые одежды, колыхавшиеся под тёплым вечерним ветром, издалека напоминали длинные полосы света, спустившиеся на мрамор вместе с закатом. Солнце медленно опускалось за сады, окрашивая колонны в мягкое золото, и тонкие струи воды, сбегавшие по каменным каналам вдоль лестницы, отражали этот свет так, словно весь дворец дышал спокойствием и прохладой.
Азарион спешился первым. Чёрный жеребец тихо переступил копытами по белому камню, а сам герцог одним плавным движением снял перчатки и поднялся по нескольким ступеням, будто возвращался не в резиденцию одного из сильнейших магов империи, а просто домой после долгого путешествия.
Кассия наблюдала за этим, сидя внутри кареты, и чувствовала, как под тонкой тканью перчаток постепенно холодеют пальцы. Она ожидала совсем другого. Холодных взглядов. Настороженности. Той тяжёлой тишины, которая всегда возникает, когда в дом приводят человека, которого заранее научились ненавидеть.
Но вместо этого над двором прозвучал спокойный мужской голос:
— С возвращением, господин.
В следующее мгновение слуги одновременно склонились, и в этом движении не было ни страха, ни вынужденной покорности, к которой Кассия привыкла на Севере. Никто не опускал голову поспешно, словно опасаясь наказания, никто не вздрагивал от каждого слова хозяина, и даже воздух оставался удивительно спокойным, наполненным запахом воды, цветущих деревьев и нагретого за день камня. Азарион лишь коротко кивнул. Ни высокомерия. Ни привычного для знати снисхождения. Он словно принимал это уважение так же естественно, как человек принимает солнечный свет.
А затем обернулся к карете.
— Пойдем.
Всего одно слово. Кассия медленно вложила свои пальцы в его протянутую ладонь, и её вновь поразило это тепло, которое никак не вязалось с человеком, показавшимся ей таким холодным в день свадьбы. Его рука была сильной и уверенной, но не сжимала её слишком крепко, словно он помогал ей выйти не потому, что этого требовал этикет, а потому, что действительно считал это естественным. Мрамор лестницы ещё хранил дневное тепло. Где-то неподалёку журчала вода. В густых ветвях незнакомых деревьев пели вечерние птицы. И всё это казалось настолько чужим, что Кассии на мгновение стало трудно дышать.
У верхних ступеней их уже ожидал высокий пожилой мужчина в светлых одеждах, свободные складки которых мягко колыхались на ветру. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а внимательный взгляд, цепкий и спокойный, напоминал старого учёного, привыкшего замечать гораздо больше, чем говорят люди.
Он поклонился Азариону.
— Господин. Всё подготовлено.
— Кассия, это Алан, — произнёс Азарион. — Главный управляющий. Если что-то понадобится, обращайтесь к нему.
Пожилой мужчина повернулся к ней и слегка склонил голову.
— Для нас честь служить новой госпоже Востока.
Слова прозвучали негромко. Настолько просто, что Кассия не сразу поняла их смысл. Ей казалось, будто она ослышалась. Никто никогда не говорил ей подобных слов. Не в доме Вальгардов. Не среди северной знати. Она ощутила это почти физически — словно внутри приоткрылась дверь, которую много лет держали запертой, и в щель внезапно проник тёплый воздух.
Но она лишь коротко кивнула.
— Благодарю.
Следом вперёд вышла невысокая женщина средних лет с мягкими чертами лица и добрыми глазами, в которых не было ни любопытства, ни осуждения.
— А это Мирта, — продолжил Азарион. — Главная среди служанок.
Женщина улыбнулась. И от этой улыбки Кассия почему-то вспомнила старые деревенские дома на юге, где зимой всегда пахло хлебом и сушёными травами.
— Госпожа, мы подготовили ваши комнаты и ванну. Дорога, должно быть, была тяжёлой.
В её голосе звучала такая естественная забота, что Кассия на мгновение растерялась ещё сильнее. Она не знала, что на это отвечать. Слишком долго любое проявление доброты казалось ей либо насмешкой, либо прелюдией к очередной боли.
Вокруг уже двигались слуги, разгружая повозки, уводя лошадей и перенося сундуки, однако в этой суете не было нервозности. Люди работали спокойно, переговаривались вполголоса, а где-то совсем рядом снова слышался шум воды, будто сам дворец разговаривал с собственными садами.
Азарион повернулся к ней. В лучах заходящего солнца его светлые волосы казались золотыми.
— Отдохните. Вечером будет официальный ужин. Вас представят двору.
Кассия кивнула. Ей казалось, что усталость наконец добралась до неё, тяжело оседая на плечах вместе с дорожной пылью и бессонными ночами.
Азарион уже собирался уйти, когда неожиданно остановился. На несколько мгновений между ними повисла тишина, наполненная запахом влажной зелени и далёким пением птиц.
А затем он сказал:
— Если кто-то будет вас раздражать, не пытайтесь сразу убить его.
Кассия медленно подняла брови.
— Какая жалость. А у меня уже были планы.
Она сама не поняла, шутит он или говорит серьёзно. Возможно, не понял и он. Но уголок его губ едва заметно дрогнул, и это короткое движение оказалось настолько неожиданным, что Кассия успела заметить его прежде, чем привычное спокойствие вновь вернулось на его лицо.
И только после этого Азарион ушёл. А она ещё несколько секунд стояла на верхней ступени, чувствуя под ногами тёплый камень, слушая шум воды и глядя ему вслед, и впервые за долгое время её собственная настороженность показалась ей тяжёлой зимней одеждой, которую она всё ещё продолжала носить посреди чужого, слишком тёплого лета.
Комнаты Кассии находились на втором этаже восточного крыла. Они поднимались по широкой лестнице, по которой непрерывно скользили полосы солнечного света, пробивающегося сквозь высокие арки.
Когда двери наконец распахнулись, Кассия невольно остановилась на пороге. Комната оказалась просторной и удивительно светлой, словно её строили не для того, чтобы защищаться от мира, а наоборот — впускать его внутрь. Огромные окна занимали почти всю стену, тонкие полупрозрачные занавеси колыхались от тёплого ветра, и казалось, будто воздух здесь никогда не застаивался, а постоянно двигался, дышал, приносил с собой запах цветущих садов и морской соли.
За стеклянными дверями начинался широкий балкон, утопающий в зелени, и белые колонны почти полностью скрывались под цветущими лианами, усеянными маленькими розовыми бутонами, похожими на капли рассвета, задержавшиеся среди листьев.
Кассия подошла ближе. Под подошвами мягко зашуршал светлый ковёр, ветер коснулся её лица, осторожно приподнял несколько рыжих прядей. Она протянула руку и коснулась гибких стеблей. Тонкие лианы оказались неожиданно крепкими. Пальцы медленно скользнули по гладкой зелёной коре, и почти сразу в голове возникла простая, совершенно нелепая мысль: по ним вполне можно было бы спуститься вниз. Мысль появилась мгновенно. Так же быстро, как когда-то в детстве она искала самые удобные ветви деревьев, самые надёжные выступы старых стен, самые короткие пути для побега. И почему-то именно это заставило её едва заметно улыбнуться. Словно среди всего этого чужого великолепия она наконец обнаружила что-то понятное и знакомое.
Позади неё служанки уже открывали сундуки. Крышки тяжело поднимались, шуршала ткань, позвякивали украшения. Кассия медленно обернулась. Старые платья Обели, которые когда-то были ей велики, тяжёлые северные ткани, плотные меха, украшения, которые герцогиня считала недостаточно красивыми для собственной дочери, — всё это вновь оказалось перед ней, словно Север сумел добраться сюда даже через половину континента. Серые, тёмно-синие, холодные оттенки. Жёсткие воротники. Тяжёлые юбки. Одежда, в которой невозможно дышать. Одежда, которая всегда напоминала ей о том, кем её считали.
Кассия долго смотрела на раскрытые сундуки, а потом тихо произнесла:
— Я хочу всё это продать.
Служанки одновременно подняли головы. В комнате стало так тихо, что было слышно, как ветер перебирает листья за балконом.
— Госпожа? — осторожно переспросила одна из девушек.
Кассия подошла ближе, взяла в руки тяжёлое ожерелье, усыпанное тёмными камнями, и несколько секунд рассматривала его, будто видела впервые.
— Украшения продать.
Она опустила драгоценность обратно.
— Платья выбросить.
Одна из служанок растерянно посмотрела на Мирту.
— Но…
Кассия вновь повернулась к окну. За зелёными ветвями медленно золотился вечер, а тёплый ветер свободно входил в комнату, шевеля занавеси так, словно пытался выгнать отсюда остатки чужой жизни.
— Если начинается новая жизнь, — тихо произнесла она, глядя на сады, — то и одежда должна быть новой.
Несколько секунд никто не говорил. А затем Мирта неожиданно улыбнулась. Не удивлённо. Не снисходительно. Просто тепло.
— Делайте так, как велит госпожа.
Эти слова вновь прозвучали для Кассии непривычно. Слишком спокойно. Слишком естественно. Словно её желания действительно что-то значили.
Она отвела взгляд.
— Я бы хотела помыться с дороги.
— Конечно, госпожа, — мягко ответила Мирта. — Дверь слева ведёт в купальню, а справа находится общая гостиная, соединяющая ваши комнаты со спальней господина.
Кассия невольно посмотрела в сторону закрытой двери. Всего несколько шагов. Тонкая стена. Чужой человек. Её муж. Эта мысль коснулась её так же осторожно, как вечерний ветер касается поверхности воды, оставляя на ней едва заметную рябь. Она лишь кивнула.
Взяв чистую одежду, Кассия направилась к купальне, чувствуя под ногами прохладный каменный пол и слыша, как за её спиной служанки продолжают тихо разбирать вещи. У самой двери её остановил робкий голос одной из молодых девушек.
— Нужна ли вам помощь, госпожа?
Кассия замерла. Пальцы чуть сильнее сжали сложенную одежду. Перед глазами почти сразу вспыхнули тонкие белые полосы, пересекающие запястья, старая неровная кожа, которую она столько лет прятала под тканью и перчатками, словно сама возможность чужого взгляда могла вновь вернуть её в холодные комнаты северного поместья. Так странно было чувствовать вокруг столько тепла и всё равно хранить внутри зиму.
Кассия медленно обернулась.
— Нет.
Её голос прозвучал спокойно. Почти мягко.
— Я хочу побыть одна.
Служанка сразу склонила голову и отступила, не задавая вопросов, не пытаясь проявить настойчивость и не заглядывая ей в глаза с тем любопытством, к которому Кассия привыкла.
И когда дверь купальни наконец закрылась за её спиной, она впервые за весь день позволила себе медленно выдохнуть, словно вместе с тёплым воздухом Востока в её лёгкие постепенно проникало что-то ещё — осторожное и незнакомое чувство, похожее на человека, который долго стоял на морозе и вдруг оказался у чужого очага, не зная, имеет ли право протянуть к огню замёрзшие руки.