День отъезда встретил Соларис дождём.
Тяжёлые серые тучи опустились так низко, что казалось, будто они цепляются за золотые шпили императорского дворца, медленно стирая его привычное сияние, а раскаты грома перекатывались над городом тяжёлыми глухими волнами, похожими на далёкий обвал где-то в горах, и вся столица, ещё вчера ослепительная и праздничная, сегодня казалась непривычно тихой, словно сама устала от свадебного торжества.
Молнии время от времени вспыхивали за пеленой дождя, и тогда бело-золотые башни на одно короткое мгновение становились холодными и бледными, будто были вырезаны не из мрамора и солнечного камня, а из льда.
Под сводами дворцовой арки пахло мокрым известняком, сырой древесиной и остывшими благовониями, которые ещё не успели выветриться после вчерашнего праздника. Капли дождя стекали по колоннам, собирались на краях каменных карнизов и падали вниз тяжёлыми прозрачными бусинами, разбиваясь о ступени.
Кассия стояла под навесом, кутаясь в тёмный дорожный плащ, и молча наблюдала за тем, как слуги укрывают сундуки плотной промасленной тканью и поднимают их в кареты. Она даже не спрашивала, что находится внутри.
Скорее всего, всё те же платья сестры, которые когда-то оказались слишком узкими, слишком простыми или просто вышли из моды; остатки тканей, отвергнутые герцогиней; украшения, которые никто не захотел носить. Вещи, привыкшие принадлежать другим людям. Когда-то подобные мысли причиняли ей боль. Теперь внутри оставалось только тихое ощущение пустоты, похожее на остывший камин, в котором ещё недавно горел огонь, а теперь лежал лишь серый пепел.
Тонкие пальцы в чёрных перчатках крепче сжали края плаща. После прошедшей ночи внутри осталось странное чувство, которому она никак не могла подобрать название. Не боль. Не обида. И не разочарование. Скорее ощущение комнаты, из которой кто-то только что ушёл, оставив после себя едва уловимое тепло на подушке и запах чужих духов в воздухе.
Дождь тихо шелестел за пределами арки. Лошади нервно переступали копытами. Где-то далеко снова прогремел гром. И именно тогда у лестницы появилось семейство Вальгард. Никто не спешил к ней. Никто не раскрыл объятий. Никто не произнёс её имя так, словно оно действительно что-то значило. Между ними оставалось всего несколько шагов, но это расстояние казалось длиннее всей дороги от Севера до Солариса.
Лорд Эдрик Вальгард остановился напротив дочери, поправляя кожаные перчатки так же спокойно, как делал это перед заседаниями совета или во время торговых переговоров. Он долго смотрел на неё. Или, возможно, смотрел сквозь неё.
— Не опозорь Север.
Его голос прозвучал ровно. Так говорят о погоде. О делах, которые необходимо выполнить.
Кассия медленно склонила голову.
— Да, отец.
Мачеха слегка подтянула меховой воротник плаща, словно даже тёплый южный дождь казался ей недостаточно холодным.
— Не забывай, кто ты, — холодно бросила женщина вместо прощания.
Кто она. Об этом ей напоминали слишком часто.
Обели улыбнулась. Красиво. Почти ласково. Только её улыбка всегда напоминала Кассии тонкий лёд на замёрзшей реке — прозрачный и ровный, пока не сделаешь шаг.
— Постарайся хотя бы не отравить мужа в первый месяц брака.
Тристан тихо усмехнулся.
— Посмотреть на это было бы забавно.
Кассия молча смотрела на них. Дождь стучал по крыше. Вода медленно стекала по ступеням. Капли разбивались о камень. И почему-то именно в этот момент ей вдруг стало удивительно спокойно. Словно все эти слова она слышала уже настолько давно, что они наконец потеряли способность причинять боль.
Чуть поодаль император подозвал Азариона. Он стоял под дождём в чёрном дорожном плаще, и мокрая ткань тяжело лежала на его плечах, подчёркивая широкую спину, а светлые волосы, потемневшие от влаги, прилипли к вискам и шее. Дождь свободно касался его лица. Он даже не пытался укрыться. И только теперь Кассия вновь заметила то, что удивляло её с самого первого дня. У него не было оружия. Ни меча. Ни кинжала. Ни даже церемониального клинка. На Севере мужчины редко расставались со сталью. Рыцари Вальгардов носили оружие так же естественно, как собственную тень, а тяжёлые мечи сопровождали их даже во время праздников и траурных церемоний. Азарион же стоял под дождём совершенно безоружным.
И почему-то именно это казалось ей самым странным. Маги всегда представлялись ей людьми беспечными, слишком уверенными в собственной силе, почти безрассудными. Хотя, если быть честной, настоящего мага в бою она никогда не видела. Она не знала, насколько опасен человек, которому не нужен клинок.
В этот момент ветер внезапно изменил направление. Дождь хлестнул сильнее. Азарион слегка повернул голову. Их взгляды встретились всего на одно короткое мгновение — сквозь серую завесу дождя, сквозь шум карет и голоса слуг. Ей показалось, что в его глазах тоже осталась бессонная ночь.
А потом он вновь отвернулся к императору, и между ними снова оказался весь огромный, мокрый и холодный дворцовый двор, по которому медленно стекала вода, смывая следы вчерашнего праздника так же легко, как утренний дождь смывает мел с каменных плит.
Разговор императора с Азарионом почти полностью скрывали тяжёлые потоки дождя, которые падали с серого неба густыми косыми нитями, разбиваясь о белый камень дворцовых ступеней и превращая внутренний двор Солариса в зеркало, полное дрожащих отражений, однако Кассия с детства научилась замечать то, чего другие предпочитали не видеть, и потому даже сквозь завесу воды без труда читала движения губ.
Император стоял неподвижно, заложив руки за спину, и дождь стекал по его тёмному плащу, не решаясь задержаться на ткани, словно сама непогода не смела касаться правителя Империи.
— Восток многим жертвует ради мира.
Губы императора двигались медленно и отчётливо.
— Не забывай, чью дочь ты привёз в свой дом.
Слова растворялись в громе, но Кассия всё равно слышала их внутри себя, так же ясно, как когда-то слышала приговоры в северном поместье. Азарион стоял напротив него, высокий, спокойный, с мокрыми светлыми волосами, которые ветер время от времени бросал ему на лоб, и в этой неподвижности было что-то странное. Он не оправдывался и не спорил. Просто слушал.
Император продолжил:
— Север не отказался от своих амбиций. Девушка может стать глазами и ушами своего отца.
Дождь усилился. Вода стекала по ступеням тонкими ручьями, собиралась в тёмных углублениях между плитами и уносила лепестки свадебных цветов, оставшихся после церемонии.
— Я понимаю, Ваше Величество.
Лицо Азариона оставалось совершенно спокойным.
— Присматривай за ней.
Несколько мгновений никто не двигался, и только ветер трепал тяжёлые знамёна над дворцом, заставляя золотую вышивку вздрагивать, словно живую. Потом наследный принц шагнул вперёд и легко хлопнул Азариона по плечу.
— Если она всё-таки решит тебя убить, предупреди заранее. Я хотя бы успею забрать твою библиотеку.
Даже сквозь шум дождя Кассия невольно фыркнула, и этот короткий звук показался ей почти неприлично громким среди грохота грома. Эйден сразу повернул голову в её сторону. Серые глаза задержались на ней всего на мгновение, но в этом взгляде промелькнуло искреннее недоумение. Она не могла их слышать. По крайней мере, так ему казалось.
Азарион едва заметно усмехнулся, и именно в этот момент Кассия впервые увидела, как творится настоящая магия. Он поднял руку, и воздух перед дворцом вздрогнул, будто в него бросили невидимый камень. Дождевые капли внезапно остановились в пространстве, золотистый свет медленно проступил между ними, сначала тонкой трещиной, похожей на рассветный луч, а затем эта трещина начала расширяться, разрезая серый воздух настолько легко, словно кто-то провёл острым ножом по натянутому шёлку.
Кассия невольно задержала дыхание. Пространство раскрылось. По другую сторону клубился густой золотой туман, тёплый и мягкий, совершенно не похожий на дождливое утро Солариса. Его свет отражался в лужах, окрашивая мокрый камень янтарём, и казалось, будто среди грозы внезапно открылась дверь в чужое лето.
Она никогда прежде не видела ничего подобного. На Севере магия была страшной вещью. Её боялись, о ней рассказывали шёпотом, связывали с кровью, болезнями и проклятиями. Здесь же Азарион удерживал огромный портал так спокойно, словно держал раскрытой дверь собственного дома. И это почему-то пугало сильнее.
Слуги быстро направили кареты вперёд. Лошади нервно били копытами по мокрому камню, фыркали и косились на золотое сияние, а ветер приносил запах озона и раскалённого воздуха, будто внутри портала бушевала своя собственная гроза.
Над дворцом раскатился особенно сильный гром. Азарион первым направил коня вперёд. Чёрный жеребец не колебался ни секунды и вошёл в золотой туман, а его силуэт почти сразу растворился в свете. Кареты тронулись следом.
Когда экипаж Кассии приблизился к сияющей границе, она почувствовала, как холодеют пальцы под тонкими перчатками. Мир за окном казался нереальным: дождь падал вниз, золотой свет струился вверх, а между ними лежала тонкая линия, после которой уже нельзя было вернуться назад.
Колёса пересекли портал. На одно короткое мгновение исчезло всё. Шум дождя. Запах мокрого камня. Тяжесть собственного тела. Ей показалось, будто она падает в глубокую воду, где нет ни верха, ни низа, а вокруг существует только тишина — огромная, холодная и бесконечная, похожая на зимнее небо над Севером.
А потом мир снова сделал вдох. Кассия резко подняла взгляд.
Мир по ту сторону портала оказался совсем другим. Небо здесь не давило низкими серыми облаками и не висело над землёй тяжёлым свинцовым сводом, как на Севере. Оно было глубоким, тёплым, наполненным странным золотисто-синим светом, будто сумерки и рассвет встретились где-то высоко над землёй и забыли разойтись.
Воздух оказался влажным и мягким, он касался кожи почти ощутимо, оставляя на губах привкус соли и цветочной пыльцы, а где-то вдали непрерывно шумели джунгли, словно огромное живое существо медленно дышало во сне. Между тёмными кронами мерцали огни храмов, похожие на рассыпанные среди листвы звёзды, а ещё дальше, за холмами, доносился низкий и спокойный голос моря, которого Кассия никогда прежде не слышала.
Она затаила дыхание. Красиво. Эта мысль возникла так неожиданно, что на мгновение ей показалось, будто она произнесла её вслух.
Ночь здесь пахла мокрой землёй, нагретым камнем и какими-то незнакомыми цветами, аромат которых невозможно было разобрать по отдельности, словно весь Восток смешал сотни запахов в одном дыхании и теперь осторожно подносил его к её лицу. Привычка отделять один запах от другого сработала прежде, чем она успела её остановить.На Севере она бы назвала каждую траву по имени. Здесь у неё не было множество незнакомых названий — и это пугало почти так же, как радовало.
Кассия смотрела на тёмные очертания джунглей и неожиданно представила, как однажды уйдёт туда одна, далеко за дороги и храмы, туда, где между гигантскими корнями прячутся травы, которых нет ни в одном северном справочнике, где цветы раскрываются только ночью, а ягоды пахнут солнцем даже после заката. Она представила, как будет осторожно срезать тонкие корни, в которых одновременно живут яд и лекарство, как наполнит корзину листьями и цветами, а потом вернётся домой и долго будет сушить их у открытого окна, слушая шум дождя или моря, чтобы однажды заварить по-настоящему хороший чай.
И именно эта мысль почему-то согрела её сильнее, чем чужой плащ на плечах. Потому что чай всегда принадлежал только им двоим. Ей и матери.
Память пришла тихо, почти незаметно, словно запах, который внезапно узнаёшь спустя много лет.
Маленький дом на границе северных и южных земель всегда пах травами. Их аромат въедался в деревянные стены, оседал на шторах, смешивался с дымом очага и дождевой сыростью, приходившей по вечерам с полей. Даже зимой там никогда не пахло холодом.
Мать всегда начинала чайную церемонию медленно, будто это был не простой напиток, а разговор с чем-то невидимым. На низком столике появлялись маленькие глиняные чашки, чайник с длинным носиком, ступка из тёмного камня и полотняные мешочки с сушёными листьями, а маленькая Кая сидела напротив, поджав под себя ноги, и наблюдала так внимательно, словно ей позволяли присутствовать при какой-то древней магии.
Мать редко торопилась. Даже её движения казались удивительно тихими. Она перебирала травы длинными пальцами, и сухие листья едва слышно шуршали под ладонями, будто разговаривали между собой. Одни пахли солнцем, другие горечью, третьи — снегом и дождём, и каждая трава имела своё имя, свою историю и свой характер.
— Чай не любит спешки, Кая, — говорила она.
Тогда Кассии казалось, что мать знает язык растений. Они вместе растирали ягоды и коренья в каменной ступке, слушая глухой звук, похожий на биение сердца, иногда добавляли лепестки цветов, иногда — специи, и постепенно весь дом наполнялся густым пряным ароматом, от которого становилось тепло даже в самые холодные дни.
Иногда мать доставала свою книгу. Старую, тяжёлую, с потёртой тёмной обложкой и страницами, исписанными её собственным почерком. На полях всегда оставались заметки. Какие растения нельзя смешивать. Какие усиливают друг друга. Какие исцеляют. Какие убивают. И мать, проводя пальцем по строчкам, неизменно говорила:
— Разница между ядом и исцелением часто только в дозировке.
Кассия тогда ещё не понимала, насколько эти слова окажутся правдивыми. Ей казалось, что мир делится на добро и зло, на исцеление и смерть, на свет и тьму. Лишь годы спустя она поняла, что всё гораздо сложнее. И люди тоже.
Карета мягко качнулась на неровной дороге, возвращая её в настоящее. Кассия медленно отвела взгляд от тёмных джунглей.
Мать умерла слишком рано. Настолько рано, что многие её воспоминания уже начали стираться, словно старые чернила, оставленные под дождём. Иногда Кассия боялась забыть звук её голоса, боялась однажды обнаружить, что больше не может вспомнить выражение её лица.
Но книга осталась. Потёртая, тяжёлая, исписанная знакомым почерком. Единственная вещь, которую никто не смог у неё отнять. Единственное наследство, которое действительно принадлежало ей.
За окном продолжал шуметь Восток. И почему-то впервые за очень долгое время ей показалось, что впереди может существовать что-то ещё, кроме очередной клетки.