Вечером следующего дня Кассия находилась в скверном расположении духа. Это был последний день. Последняя доза. После неё организм окончательно привыкнет к яду, который столько лет медленно тёк по её крови, становясь неотъемлемой частью жизни, такой же привычной, как перчатки на руках или осторожность в чужом доме.
Перед сном она накинула тонкий халат и подошла к туалетному столику. На столе стояла небольшая деревянная шкатулка с двойным дном, задвинутая в самый угол. Лампа под зелёным абажуром отбрасывала мягкий золотистый свет, ложившийся на дерево, на стеклянные флаконы с маслами и на расчёску из тёмного рога. Кассия открыла шкатулку привычным движением. Потом ещё раз. Пальцы медленно скользнули по двойному дну.
Пусто.
Несколько мгновений она просто смотрела внутрь, словно глаза могли увидеть то, чего уже не было, а затем осторожно провела пальцами по деревянным стенкам, по скрытым пазам, по маленькой щели в углу, где всегда оставалась пыль. Ничего.
Сердце пропустило удар, потом забилось часто, болезненно. Кассия встала, оглядела комнату. Всё было на своих местах. Вещи не тронуты. Порядок не нарушен. Исчез только флакон. Совсем небольшой, неприметный, из мутного стекла. И от его отсутствия вдруг изменился весь воздух в комнате. Он стал теснее. Тяжелее. Будто кто-то незаметно закрыл окно.
Кассия медленно опустилась на край стула. В ушах шумела кровь. Сердце билось неровно, словно птица, случайно залетевшая в дом и не находящая выхода. Она заставила себя закрыть глаза. Вдохнуть. Ещё раз. Подумать. Кто мог войти. Кто мог искать. Кто мог понять, что именно скрыто в двойном дне.
Ответ пришёл сразу. Настолько очевидный, что от него стало холодно. Азарион. Он приходил только однажды.
Кассия открыла глаза. Страх медленно отступил, оставив после себя пустоту, которую начала заполнять совсем другая тяжесть — горячая, медленная, похожая на воду, нагретую в медном котле. Он забрал его. Не спросил. Не предупредил. Просто вошёл в её комнату и взял. Как человек, который уверен, что имеет на это право.
Она почти не помнила, как вышла из спальни. Как пересекла гостиную. Как открыла дверь его покоев. Без стука. Без разрешения.
Азарион стоял у окна. Ночные сады лежали перед ним тёмным морем, в котором медленно колыхались верхушки деревьев, а ветер приносил запах воды и цветущего жасмина. Он услышал её шаги. Но не обернулся.
— Я знал, что ты придёшь.
Его голос прозвучал слишком спокойно. Кассия остановилась посреди комнаты. Шёлковый пояс халата был завязан неровно, волосы рассыпались по плечам, а пальцы так сильно сжимались в кулаки, что ногти впивались в ладони даже сквозь тонкую ткань перчаток.
— Верни.
Голос Кассии был тихим, но в нём звенела сталь. Азарион медленно повернулся. В комнате горела только одна лампа, и её свет не доходил до его глаз, оставляя их в тени. Он долго смотрел на неё. Не удивлённо. Не сердито. Будто уже давно знал, что этот разговор всё равно состоится. Он не пытался отрицать, не пытался оправдываться, просто смотрел на неё.
— Зачем ты это делаешь, Кассия?
Она сделала шаг вперёд.
— Верни мне мою вещь.
Он опустил взгляд. Потом снова посмотрел на неё.
— Это не вещь.
Между ними повисла тишина.
— Это яд, — тихо произнёс он. — Самый сильный из тех, что мне приходилось видеть.
Кассия протянула руку. Медленно. Словно сама не верила, что ещё способна просить.
— Это не твоё дело.
Азарион сжал пальцы. Белые отблески лампы легли на костяшки его рук.
— Ты моя жена.
Она подняла глаза.
— Нет.
Слово прозвучало негромко.
— Я всего лишь твоя политическая заложница.
Ветер сильнее качнул занавеси. Комната наполнилась запахом ночных цветов.
— Никто не спрашивал, хочу ли я этот брак, хочу ли я быть здесь.
Она говорила всё тише. И от этого слова становились только тяжелее.
— И ты не имеешь права решать, что мне делать с моим телом.
Азарион сжал руки в кулаки. Его пальцы побелели.
— Имею.
Голос его стал жёстче.
— Хотя бы до тех пор, пока ты не родишь наследника.
Несколько секунд она просто смотрела на него. Будто услышала не слова, а удар. Потом тихо рассмеялась. И этот смех прозвучал страшнее крика.
— Ты даже не смотришь на меня!
Её голос сорвался на крик.
— Ты проходишь мимо, киваешь, говоришь «доброе утро» и исчезаешь в своих делах.
Теперь голос дрожал. Совсем немного. Как дрожит тонкая ветка перед дождём.
— Ты не знаешь, что я ем. Не знаешь, где я бываю. Не знаешь, с кем разговариваю.
Она сделала ещё один шаг и подняла на него глаза.
— Ты вообще ничего обо мне не знаешь.
Азарион хотел ответить. Что последние дни почти не спал. Что видел её лицо всякий раз, когда закрывал глаза. Что каждое утро спрашивал о её состоянии. Что боялся заходить в её комнаты. Но все эти слова вдруг показались ему чужими. Потому что рядом с тем, что она сказала, они ничего не меняли.
— А теперь ты врываешься в мою комнату, крадёшь мои вещи и несёшь чушь про наследника?
Он шагнул к ней. Медленно.
— Я вошёл туда только один раз.
Голос его стал глуше.
— И мне не стыдно за это.
Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом тихо сказала:
— Верни.
— Нет.
И тогда в её глазах появилось что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то гораздо более тихое. Словно человек слишком долго держал тяжёлую дверь, а потом наконец понял, что с другой стороны никто не собирается помогать. Она медленно кивнула. Так медленно, будто соглашалась сама с собой. Потом отвернулась. И больше не сказала ни слова. Она вышла из комнаты быстро, почти бесшумно, и только край халата коснулся двери, оставив в воздухе слабый запах трав и высушенных цветов.
Азарион остался стоять посреди комнаты. За окном шумел ветер. Ветки деревьев медленно качались над тёмной водой. И ему вдруг показалось, что между ними сейчас лежит не несколько шагов коридора, а целая зима, которую они оба не заметили, пока она постепенно опускалась на их дом.
Рухнув на кровать, Кассия уткнулась лицом в подушку, и только тогда, когда дверь спальни осталась за её спиной, а стены вновь замкнули вокруг неё привычную тишину, из груди наконец вырвался сдавленный крик, который слишком долго жил где-то между рёбрами. Она с яростью закричала в подушку, обзывая герцога самыми дрянными словами.
— Ублюдок! Самодовольный придурок! Бездушный кусок льда!
Слова тонули в ткани подушки, а кулаки бессильно ударяли по матрасу, сминали простыни, словно она пыталась вытряхнуть из них собственную обиду, накопившуюся за все эти недели.
Голос сорвался, и комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь её тяжёлым дыханием и едва слышным шелестом занавесей, которые ночной ветер осторожно колыхал возле окна.
Она перевернулась на спину и долго смотрела в потолок, где на белой штукатурке медленно дрожали тени от лампы. Дверь приоткрылась настолько бесшумно, что Кассия заметила вошедшего только тогда, когда на пол упала вытянутая полоска света. Азарион стоял на пороге, держа в руках поднос, и эта картина показалась ей настолько нелепой, что она несколько секунд просто смотрела на него, не понимая, действительно ли видит происходящее. На серебряном подносе стоял небольшой чайный сервиз на двоих: тонкие белые чашки с сиреневым узором, заварочный чайник, от которого ещё поднимался лёгкий пар, две ложки, одна из которых была заметно погнута, словно её действительно уронили где-то по дороге, а потом поспешно подняли, не желая возвращаться обратно.
Кассия молча уставилась на него. И только после этой странной, почти неловкой паузы он тихо произнёс:
— Золотые.
Она непонимающе нахмурилась. Лунный свет лежал на его плечах холодным серебром, а глаза оставались в тени.
— У тебя глаза цвета расплавленного золота, Кассия.
Она моргнула, словно не сразу поняла смысл сказанного, и вдруг почувствовала, как жар стремительно поднимается к щекам, разливаясь под кожей так быстро, будто кто-то поставил рядом раскалённую чашу. Кассия села на кровати и неловко поправила растрепавшиеся волосы. Она чувствовала себя уязвимой, почти голой.
Азарион опустился на стул возле кровати. Лицо его казалось бледнее обычного, под глазами залегли глубокие тени, а усталость сидела на плечах так тяжело, словно вместе с одеждой он носил ещё и несколько бессонных ночей.
— Я устал, — произнёс он после долгого молчания. — Я почти не сплю, постоянно думаю о вещах, которые не могу изменить, и впервые за много лет совершенно не понимаю, что должен делать дальше.
Он поднял на неё глаза.
— Завари мне чай, Кассия.
Она долго смотрела на него, пытаясь понять, не скрывается ли за этими словами насмешка, но ничего не находила, кроме усталости, которая делала его голос неожиданно человеческим. Медленно поднявшись, Кассия взяла чайник и перенесла его к туалетному столику, где ещё оставались несколько маленьких мешочков с травами, которые она не успела отнести в кабинет.
— Обычно я завариваю чай в своём кабинете, — сказала она, перебирая сушёную ромашку, имбирь и лаванду. — Там у меня гораздо больше трав и специй.
Азарион чуть наклонил голову.
— Это приглашение?
Она не сразу ответила. Пальцы осторожно ломали сушёный имбирь, и пряный запах постепенно начал наполнять комнату.
— Я никогда не запрещала тебе приходить.
На губах Азариона появилась почти незаметная улыбка, которая исчезла быстрее, чем вспышка света на воде. Горячая вода медленно раскрывала аромат трав, и комната постепенно наполнялась запахом ромашки, лаванды и чего-то ещё, едва уловимого, похожего на летний вечер после дождя.
— Нужно немного подождать, — тихо сказала Кассия.
Она снова забралась на кровать, поджав под себя ноги и устроившись среди подушек, а Азарион остался сидеть на стуле, слишком близко для чужака и слишком далеко для мужа. Некоторое время они просто слушали тишину. Потом Азарион неожиданно спросил:
— Ты не носишь кольцо.
Она посмотрела на свою руку.
— Мы уже перешли на «ты»?
— Мне бы этого хотелось.
Кассия подняла глаза. Сиреневые глаза смотрели устало, но внимательно.
— Кольцо мне очень нравится.
Она разлила чай по чашкам, и тёплый аромат сразу растёкся по комнате, словно между ними постепенно исчезала какая-то невидимая стена. Имбирь согревал, ромашка успокаивала, лаванда обещала крепкий сон. Кассия поднесла чашку к губам, желая отпить первой, показать, что в напитке нет ничего опасного, что она действительно готова разделить с ним этот вечер. Но Азарион оказался быстрее. Он сделал небольшой глоток, прикрыл глаза и несколько секунд сидел неподвижно.
Кассия внимательно наблюдала за его лицом. Ей хотелось узнать, почувствует ли он то же самое, что чувствовала она, когда смешивала травы.
— Признаю, — наконец сказал он. — Твой чай действительно настолько хорош, как о нём говорил Сатин.
На лице Кассии появилась самодовольная улыбка. Настолько детская и неожиданная, что она сама поспешила спрятать её за чашкой. Она торопливо сделала глоток. И тут же обожглась.
— Ай, — зашипела она, дёрнувшись.
Чашка дрогнула в её руках, горячий чай пролился на пальцы. Кассия поморщилась, но тут же почувствовала, как чашка мягко исчезает из её рук. Азарион уже стоял рядом, аккуратно забирая чашку и ставя её на стол.
— Твои губы…
Он наклонился ближе. Его пальцы осторожно коснулись её нижней губы, проверяя ожог, и Кассия вдруг перестала понимать, что именно обжигает её сильнее — горячий чай или это неожиданно осторожное прикосновение. Она слышала, как где-то совсем рядом бьётся его сердце. А он смотрел на её губы так внимательно, словно впервые видел их при свете. Он наклонился ещё ниже, чувствуя, как тепло её дыхания касается его лица.
— Герцог… — прошептала Кассия. — Вы слишком близко.
— Исцеляющая магия никогда не была моей сильной стороной, — его голос прозвучал неожиданно хрипло. — Но я попробую.
Кассия почувствовала, как от его пальцев начало исходить тепло — лёгкое, едва ощутимое. Но губы по-прежнему покалывало.
Азарион отстранился.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Румянец снова коснулся её щёк.
— Не спеши, — мягко сказал он. — Или это ты так хочешь быстрее меня спровадить?
Она возмущённо подняла глаза, и эта короткая вспышка привычного упрямства неожиданно заставила его улыбнуться. По-настоящему. Впервые за всё время.
Когда чайник опустел, Азарион поднялся.
— Доброй ночи.
Он задержался у двери.
— И спасибо за чай.
Кассия опустила взгляд на пустые чашки.
— Сегодня вы будете хорошо спать.
Она впервые произнесла это без насмешки.
— Доброй ночи, Азарион.
Когда дверь закрылась, Кассия медленно свернулась под одеялом, и сон пришёл к ней почти сразу, тихо и мягко, как приходит тёплый дождь после долгой засухи. Азарион же остался стоять в тёмной гостиной, где ещё сохранялся запах ромашки и лаванды, и долго смотрел на собственную ладонь, которой совсем недавно касался её лица.
Все его мысли уже несколько недель неизменно возвращались к одной упрямой северянке, способной одновременно выводить его из себя, заставлять чувствовать вину и почему-то делать тишину рядом с собой менее пустой. Это было неудобно. Совершенно неправильно. И совсем не походило на то, как должен вести себя герцог Ашерисс.