Через несколько дней после завтрака в малой столовой, когда дворец наконец начал возвращаться к своей привычной размеренной жизни, а разговоры о лесе и суде стали звучать тише и уже не вспыхивали при каждом появлении Кассии в коридорах, Мирта принесла ей небольшую записку, лежавшую на серебряном подносе среди свежих веточек мяты и только что срезанных белых цветов.
— Госпожа, леди Элин просила передать это лично.
Бумага была тонкой, бледно-голубой, почти прозрачной в солнечном свете, который падал на стол через открытое окно, а почерк казался непривычно неровным, словно перо несколько раз останавливалось над каждым словом.
«Леди Кассия. Я буду ждать вас в три часа в моём саду. Пожалуйста, приходите. Мне необходимо поговорить с вами. Элин».
Кассия перечитала записку дважды.
За окном медленно колыхались ветви жасмина, и сладкий запах цветов наполнял комнату так густо, что становилось трудно дышать, а где-то внизу журчала вода в фонтане, словно время во дворце наконец снова начало двигаться.
Она сложила листок и убрала его в карман платья.
— Передайте леди Элин, что я приду.
Когда часы пробили три, солнце уже начало склоняться к западу, и золотистый свет медленно стекал по белым стенам дворца, окрашивая галереи в мягкие медовые оттенки. Кассия вышла из своих покоев одна. Коридоры западного крыла встречали её непривычной тишиной. Ещё совсем недавно здесь жили Маркус, Элин и Сатин, и в этих комнатах постоянно слышались шаги, голоса, детский смех или раздражённые замечания, однако теперь воздух словно опустел, оставив после себя только лёгкий запах лавандовых масел и старого дерева.
Сад Элин оказался небольшим. Он прятался между каменными стенами и высокими кустами роз так тщательно, будто его специально создали для людей, которым хотелось исчезнуть хотя бы на несколько часов. Плетистые розы обвивали белую беседку, и ветер осторожно шевелил их тонкие ветви, осыпая дорожки лепестками, похожими на маленькие капли закатного света.
Посреди сада стоял круглый стол, накрытый белой скатертью. На нём дымился чайник. Рядом стояли три чашки. Под льняной салфеткой лежало что-то ещё.
Элин сидела на скамье. Она сильно похудела за эти дни. Лицо стало бледным, под глазами залегли тени, а пальцы, сложенные на коленях, непрерывно теребили край юбки, словно ткань могла удержать её от чего-то гораздо более страшного. Возле неё стоял Сатин. В руках он держал что-то, бережно прижатое к груди, и всё время переступал с ноги на ногу, будто внутри него одновременно жили радость и тревога.
Когда Кассия вошла в сад, Элин сразу поднялась. На мгновение ветер затих. Лепестки перестали падать. И в этой внезапной тишине стало слышно, как где-то за стеной поют цикады.
— Леди Кассия…
Имя сорвалось с её губ и растворилось в воздухе. Кассия остановилась в нескольких шагах.
— Элин.
Она слегка кивнула.
— Сатин.
Мальчик мгновенно оживился.
— Тётя Кассия!
Он уже сделал шаг вперёд, но Элин мягко удержала его за плечо.
— Подожди немного, сынок.
Сатин надул губы, но послушно остался рядом. Элин смотрела куда-то мимо Кассии, словно собиралась с силами, а ветер осторожно перебирал выбившиеся пряди её волос.
Наконец она тихо сказала:
— Я хотела попросить у вас прощения.
Эти слова прозвучали удивительно просто. Без оправданий. Без попытки спрятаться. Только усталость человека, который слишком долго нёс внутри тяжёлый камень.
— Я была ужасна.
Её голос дрогнул.
— Я обвинила вас в том, чего вы не совершали. Я поверила Маркусу только потому, что боялась.
Она опустила глаза.
— Боялась, что вы отнимете у меня сына. Боялась, что вы оправдаете слухи о вас.
Солнечный свет медленно двигался по столу. Кассия молчала. И это молчание не было холодным. Оно просто давало словам место, как земля даёт место дождевой воде.
— И я совершенно не пыталась вас узнать.
Элин подняла глаза. В них больше не было прежней гордости. Только усталость и какая-то почти детская беспомощность.
— Я позволила своим страхам говорить вместо меня. Пошла на поводу своих предубеждений.
Она глубоко вдохнула.
— Простите меня, Кассия.
Некоторое время никто не произносил ни слова.
Кассия смотрела на Элин. Уже не на дочь Тирена. Не на жену Маркуса. Перед ней стояла женщина, которая потеряла мужа, лишилась привычной жизни и теперь держалась только ради ребёнка, стоящего рядом. Иногда люди ломаются не громко. Иногда они просто становятся очень тихими.
Она знала, что не обязана прощать, но всё же сделала шаг вперёд и протянула руку.
— Спасибо, Элин.
Её голос прозвучал мягко.
— За то, что нашли в себе силы сказать это.
Элин всхлипнула. Совсем тихо. А потом впервые за всё это время улыбнулась. Не так, как улыбаются при дворе. Не так, как улыбаются из вежливости. Эта улыбка была хрупкой, словно первый солнечный луч после долгой зимы, когда земля ещё холодна, но где-то под ней уже начинает медленно просыпаться трава.
Они сели за стол не сразу. Некоторое время все трое просто слушали сад. Ветер медленно проходил сквозь розовые кусты, и лепестки время от времени опускались на белую скатерть, словно вечер понемногу начинал осыпаться прямо им на руки, а где-то за беседкой лениво шумела вода в маленьком фонтане, и этот звук удивительным образом сглаживал неловкость, которая ещё совсем недавно стояла между ними почти непреодолимой стеной.
Элин первой потянулась к чайнику. Её руки всё ещё немного дрожали, хотя она старательно скрывала это, придерживая крышку кончиками пальцев. В воздух поднялся тонкий аромат бергамота, апельсиновой цедры и каких-то восточных трав, запах получился тёплым и мягким, словно солнечный свет, который долго хранили внутри деревянной шкатулки. Кассия сделала небольшой глоток. Горячий чай медленно растекался по горлу, согревая изнутри то место, где последние недели жила только усталость.
Она подняла глаза.
— Замечательный чай.
Элин опустила взгляд в чашку.
— Я старалась.
После этих слов наступила тишина, но теперь она уже не причиняла боли. Элин осторожно коснулась края льняной салфетки, лежавшей в центре стола.
— И… у меня для вас кое-что есть.
Она подняла ткань. Под ней оказался чайный сервиз. Фарфор был настолько тонким, что сквозь него почти просвечивал солнечный свет, а по краям чашек и заварника тянулись золотые ветви шиповника — тонкие, изогнутые, с маленькими цветами и листьями, будто кто-то сумел перенести на белую поверхность память о давно забытом лете.
Кассия замерла. Её пальцы медленно коснулись края чашки. Холодный фарфор оказался удивительно гладким.
— Это…
Она провела пальцем по золотой ветке.
— Шиповник.
Элин кивнула. Щёки её слегка покраснели.
— Я знаю, что вы любите растения.
Она ненадолго замолчала.
— И чай.
Ветер качнул ветви над беседкой. Несколько лепестков упали на стол.
— Мне очень жаль, что из-за меня вы потеряли тот сервиз, который привезли с собой.
Кассия долго смотрела на узор. Где-то далеко, за тысячами вёрст и многими годами, вдруг возникли колючие кусты возле старого дома, прохладный ветер, запах сырой земли после дождя и тонкие красные ягоды, которые она собирала ещё ребёнком. Дом редко оставляет человеку вещи. Гораздо чаще он остаётся в запахах. В цветах. В рисунках на чашках.
— Вы помните.
Голос её прозвучал почти неслышно.
— Вы помните, какой был узор.
Элин неловко улыбнулась.
— Если честно… с выбором мне очень помог Азарион.
Кассия опустила глаза. Она осторожно подняла чашку. Пальцы слегка дрожали. Та самая чашка, которую Элин когда-то выбила у неё из рук. Та же форма. Та же белизна фарфора. Только вместо чужого узора здесь распускался шиповник — растение, которое всегда пахло для неё домом.
Неужели Азарион запомнил тот узор? Эта мысль неожиданно тепло растеклась по венам.
— Спасибо.
Элин тихо выдохнула, будто всё это время сама не замечала, что задерживала дыхание. И только тогда Сатин, который до этого сидел необыкновенно тихо, наконец не выдержал.
— Теперь я!
Он буквально выскочил вперёд.
— Тётя Кассия, теперь я!
Мальчик протянул ей небольшой свёрток, перевязанный голубой ленточкой. Щёки его горели.
— Я сам рисовал.
Кассия развернула бумагу. Это был детский рисунок — неумелый, трогательный, но отчаянно искренний. Женщина с рыжими волосами и золотыми глазами сидела на траве рядом с маленьким мальчиком с тёмными кудрями, а над ними светило огромное солнце, занимавшее почти половину листа. Внизу корявыми буквами было написано:
«Тётя Кая и Сатин. Чай».
Что-то внутри неё дрогнуло так неожиданно, что она даже не сразу поняла, почему перед глазами вдруг стало трудно различать линии. Имя. Всего одно короткое имя. Кая. Так её называли когда-то очень давно. Настолько давно, что она почти поверила, будто оно умерло вместе с детством.
Она прижала рисунок к груди. Бумага слегка помялась под пальцами. Свободной рукой она обняла Сатина и осторожно притянула его к себе. Мальчик пах солнцем, выпечкой и сахарной глазурью.
— Спасибо.
Она поцеловала его в макушку.
— Как давно меня никто не называл Кая.
Сатин поднял голову. Глаза его сияли.
— Правда?
Он задумался всего на мгновение.
— Тогда я могу звать тебя тётя Кая?
Кассия улыбнулась. По-настоящему. Наверное, впервые за очень долгое время.
— Конечно.
Элин тихо вытирала глаза платком. А Сатин уже снова обнимал Кассию за шею.
— Я так скучал.
Его голос звучал серьёзно, как у взрослых.
— Все говорили, что ты болеешь. А теперь ты здорова?
Кассия закрыла глаза всего на секунду. Солнечный свет скользнул по её ресницам. Где-то рядом пахло чаем. Розами. Тёплой землёй. И впервые за много недель ей не хотелось никуда уходить.
— Теперь точно буду здорова.
В это же время на другом конце дворца Азарион уже в третий раз пытался прочитать один и тот же документ. Буквы расплывались. Мысли постоянно возвращались к одной и той же двери, к одной и той же женщине, которая уже несколько дней почти не покидала свои комнаты. Каэль наблюдал за ним достаточно долго, чтобы наконец потерять терпение.
— Кассия сейчас в саду леди Элин.
Азарион поднял голову.
— И?
Каэль вздохнул.
— И если ты ещё раз прочитаешь один и тот же абзац, то бумага сама попросит тебя о пощаде.
Он подтолкнул документы ближе.
— Подпиши уже наконец этот несчастный договор.
Азарион ничего не ответил. Но что-то внутри него неожиданно ослабло. Будто туго натянутая струна вдруг перестала звенеть. Он сам не понял, почему известие о том, что Кассия находится в саду Элин, принесло ему такое облегчение. Однако работа после этого действительно пошла быстрее.
Кассия просидела в саду до заката. Девушки пили чай, ели печенье, которое Сатин сам украсил глазурью (глазурь была везде — на столе, на его рубашке и на носу мальчика и даже на платье няни). Кассия рассказывала о цветах, которые видела в лесу. О растениях, растущих в северных горах. О травах, пахнущих снегом. Элин слушала. Иногда задавала вопросы. И впервые за долгое время её улыбка перестала быть похожей на тонкую трещину в фарфоре.
Когда солнце окончательно скрылось за деревьями и воздух начал понемногу остывать, Кассия поднялась.
— Пора возвращаться.
Сатин сразу вцепился в край её юбки.
— Мы увидимся завтра?
Она коснулась его щеки.
— Обязательно.
Элин подошла ближе. Сумерки уже скрывали её лицо.
— Спасибо, что пришли.
Она помолчала.
— Я знаю, что вам было тяжело.
Кассия долго смотрела на тёмные розовые кусты.
— Было.
Она улыбнулась едва заметно.
— Но вы сделали шаг навстречу.
Тишина между ними уже не была пустой. Она стала похожа на вечерний сад после дождя, когда земля ещё хранит влагу, но воздух уже начинает пахнуть новой жизнью.
— Могу ли я когда-нибудь напроситься на ваш чай?
Кассия подняла глаза.
— Конечно.
Она немного помолчала.
— Доброй ночи, Элин.
— Спокойной ночи, леди Кассия.
Кассия вышла из сада, прижимая к груди рисунок Сатина. Бумага была лёгкой. Почти невесомой. И всё же казалась тяжелее многих драгоценностей.
В коридоре возле своих покоев она неожиданно столкнулась с Азарионом. Он стоял возле окна. Вечерний свет уже почти исчез, и только несколько ламп освещали длинную галерею, оставляя на полу золотистые пятна. Азарион посмотрел на неё. На покрасневшие глаза. На следы слёз. На рисунок, который она продолжала держать у груди.
— Ты плакала?
Кассия посмотрела на него. Раньше она обязательно ответила бы колкостью. Сейчас — нет. Она опустила взгляд на рисунок. Пальцы осторожно провели по неровным детским буквам.
— Нет.
Небольшая пауза.
— Просто подарок оказался слишком прекрасным.
Азарион нахмурился.
— Подарок?
Кассия кивнула.
— Да.
Она подняла на него глаза. В них всё ещё оставалась усталость, но впервые за долгое время в них появился и свет. Очень слабый. Похожий на рассвет, который ещё не поднялся над горизонтом.
— Оказывается, иногда люди просто бывают добры.
Она посмотрела прямо на него.
— Странное чувство.
После этого она прошла мимо. Азарион остался стоять один посреди длинного коридора. Несколько неровных линий, пятна краски и корявые буквы. Но этот лист бумаги сумел сделать для неё больше, чем он сам за всё время их брака. Эта мысль осталась с ним надолго. Как остаётся в комнате запах цветов после того, как букет уже унесли.