Азарион остановился у двери её спальни так неожиданно, словно сам не заметил, как дошёл сюда. Коридор уже давно опустел. От сада тянуло влажным запахом земли и цветущего жасмина, но возле двери её покоев воздух почему-то казался неподвижным, словно здесь уже несколько дней никто не открывал окна. За дверью была только та особенная тишина, которая появляется в комнате больного человека, когда усталость становится тяжелее сна.
Азарион осторожно постучал.
— Кассия?
Ответа не последовало. Он подождал ещё несколько секунд, чувствуя, как где-то под рёбрами медленно натягивается невидимая струна, а затем осторожно толкнул дверь.
В спальне царил полумрак. Только редкие солнечные лучи пробивались сквозь плотные шторы. Воздух был прохладным и пах лекарственными травами, высохшей кровью и водой, в которой слишком долго лежали лепестки цветов.
Кассия спала. Она лежала поверх покрывала, укрытая лишь тонкой простынёй, и белая ночная сорочка казалась почти прозрачной в тусклом свете. Волосы рассыпались по подушке спутанными прядями, а левая ключица была неуклюже перевязана полосой ткани, на которой проступили бурые пятна.
Но не это заставило Азариона замереть.
Её руки.
Они лежали поверх одеяла, открытые и беззащитные, впервые без перчаток. Старые шрамы пересекали кожу тонкими светлыми линиями, словно кто-то когда-то пытался написать на её ладонях чужую историю и так и не закончил. Между большим и указательным пальцами правой руки темнела свежая рана, кое-как перевязанная, а бинт уже успел пропитаться кровью.
Он смотрел на эти руки и вдруг понял, что за всё время их брака ни разу по-настоящему их не видел.
Позади бесшумно появилась Лира. Она подошла к кровати так тихо, что даже половицы не скрипели под её шагами, и мягко коснулась лба Кассии. Светло-золотое сияние медленно растекалось между её пальцами.
— Я усыплю её глубже, — очень тихо сказала она. — Ей нужно поспать.
Кассия даже не пошевелилась. Лира осторожно развернула повязку на ключице. Комнату наполнил слабый запах крови. Потом она коснулась раны.
Мягкое золотистое свечение заструилось по коже, словно тёплая вода, медленно смывающая боль. Затем целительница занялась кистью, плечом, многочисленными ссадинами, и всё это происходило в полном молчании, нарушаемом лишь шорохом ткани и далёким шумом сада за окнами.
Когда работа была закончена, Лира долго смотрела на спящую девушку. Потом поднялась.
— Ты должен что-то сделать с её привычкой медленно убивать себя.
Азарион не сразу понял, что она говорит о яде. Он лишь устало опустил голову. После её ухода комната вновь погрузилась в тишину. За окнами постепенно наступала ночь. Ветер медленно шевелил тяжёлые занавеси.
Азарион остался. Он не знал зачем. Несколько часов спустя он поднялся и принялся искать. Сначала спокойно и почти машинально открывая ящики стола и небольшие шкатулки, перебирая аккуратно сложенные вещи и дорожные принадлежности, а затем всё настойчивее. Небольшой стеклянный флакон нашёлся почти случайно. Он лежал среди других вещей настолько незаметно, что любой слуга, вероятно, прошёл бы мимо, приняв его за обычное лекарство, и только несколько густых капель, медленно перекатывавшихся по дну мутного стекла, заставили Азариона замереть. Этого было так мало, что подобное количество жидкости едва ли могло показаться опасным, и одновременно настолько много, что ему вдруг стало трудно дышать.
Он долго смотрел на флакон, ощущая, как холодное стекло постепенно нагревается в его ладони, а вместе с этим где-то глубоко под рёбрами поднимается тяжёлая, почти вязкая ярость. На Север, на Императора, на собственную семью, на самого себя и на эту упрямую женщину, которая предпочла медленно исчезать в одиночестве, лишь бы не протянуть руку за помощью. Никто не должен был доводить её до состояния, в котором смерть кажется приемлемой ценой. Пламя вспыхнуло само. Оно скользнуло по стеклу быстро и бесшумно, как солнечный луч по поверхности реки, и спустя мгновение от флакона не осталось ничего, даже пепла, будто его никогда не существовало.
Когда Кассия наконец открыла глаза, ночь уже полностью вступила в свои права. В комнате горели лишь несколько ламп, их тёплый свет смешивался с серебром луны, а распахнутое окно впускало прохладный ветер, пахнущий водой, мокрыми листьями и цветами. Азарион стоял у окна, спиной к ней, так неподвижно, словно всё это время смотрел не на дворцовый сад, а куда-то гораздо дальше, туда, где заканчивались стены, долг, титулы и все слова, которые он так и не смог произнести.
Кассия некоторое время молчала, прислушиваясь к собственному дыханию, к шороху занавесей и к тяжёлой тишине между ними, а затем тихо сказала:
— Я не разрешала входить.
Он обернулся. Свет лампы коснулся его лица лишь наполовину, оставив глаза в тени.
— Я знаю.
— Уйди.
Азарион медленно подошёл ближе.
— Не могу.
Кассия не подняла головы, лишь сильнее сжала край одеяла, словно тонкая ткань могла удержать всё то, что постепенно рассыпалось внутри неё.
— Расследование закончено, — сказал он. — Маркуса высылают на Запад.
Молчание снова растянулось между ними, и только потом Кассия едва заметно усмехнулась, а эта улыбка оказалась холоднее ночного воздуха, который проникал в комнату через открытое окно.
— Поздравляю.
Она смотрела куда-то мимо него, туда, где колыхались тени деревьев.
— Твоя семья осталась при своих.
— Кассия…
— Я сказала — уйди.
На этот раз её голос прозвучал совсем тихо, словно силы постепенно уходили из неё вместе с вечерним светом, и даже злость, которая ещё недавно горела так ярко, теперь лишь тлела где-то глубоко внутри, как угли под слоем остывающей золы. Азарион не ответил. Он лишь медленно опустился на стул возле кровати, скрестил руки на груди и посмотрел куда-то мимо неё, туда, где за распахнутым окном колыхались тёмные ветви сада, а серебристый свет луны медленно стекал по стенам и полу, меняя очертания комнаты так же неторопливо, как вода меняет рисунок песка на берегу.
Они долго сидели молча. Луна постепенно поднималась выше, её бледный свет переползал по потолку и останавливался на складках одеяла, а где-то в глубине сада кричала ночная птица, и этот одинокий голос почему-то казался слишком громким в комнате, где никто из них не находил нужных слов.
Наконец Азарион заговорил.
— Почему ты сразу не сказала про раны?
Кассия не ответила сразу. Она смотрела на собственные руки, лежавшие поверх одеяла, на тонкие пальцы, на едва заметные следы бинтов и на свет луны, который делал кожу почти прозрачной.
— Потому что вы уже решили, кто я.
Азарион молчал. Она подняла на него глаза — красные, уставшие, опухшие от слёз, которых он не видел.
— Ты не защитил меня тогда. Не защитил сейчас. Ты сидишь здесь, потому что Солея всё доказала, а не потому, что поверил мне. Скажи, я ошибаюсь?
Он хотел ответить. Хотел рассказать ей о тех ночах, в которые почти не спал, о том, что её лицо появлялось перед ним всякий раз, когда он закрывал глаза, о том, как тяжело стало дышать, когда он увидел кровь на её одежде среди деревьев. Но ни одно из этих слов не имело значения.
Кассия усмехнулась, отвернулась к окну. Лунный свет лёг на её лицо, и на мгновение ей показалось, что за стеклом начинается совсем другой мир, в котором никто не требует от неё оправданий.
— Я пыталась.
Её голос дрогнул впервые за весь разговор.
— Я правда пыталась, Азарион.
Она впервые назвала его по имени, и это прозвучало непривычно тихо, будто она произносила не имя, а что-то гораздо более хрупкое.
— Открыть себя, доказать, что не… угроза.
Она медленно вдохнула.
— Но я устала.
Ветер вошёл в комнату и качнул занавеси.
— Никто из вас даже не попытался узнать меня. Ты хочешь, чтобы я просто тихо жила где-нибудь в стороне, никому не мешала и ничего не требовала.
Она опустила глаза.
— Хорошо.
Между ними снова воцарилась тишина.
— Я буду.
Последние слова прозвучали почти шёпотом.
— А теперь уйди.
Её глаза вновь наполнились слезами, став похожими на глубокие озера, в которых отражается солнце.
Азарион медленно поднялся. Подошёл к двери. Остановился. Воздух в комнате казался тяжёлым и неподвижным, словно сама ночь задержала дыхание вместе с ним. Он глубоко вдохнул, будто собираясь что-то сказать, но слова так и не появились. Поэтому он просто вышел. Дверь закрылась тихо.
Азарион сделал несколько шагов по пустому коридору и остановился, прислушиваясь к шелесту листвы за открытыми окнами и к собственному сердцу, которое впервые за много лет требовало от него чего-то, чему его никогда не учили. Ему захотелось вернуться. Просто вернуться обратно, сесть рядом с её кроватью и произнести всего два слова.
Я виноват.
Но этому его действительно никто не учил. Его учили править, принимать решения, побеждать, держать лицо перед врагами и союзниками, не показывать слабости и никогда не сомневаться в собственных приказах, однако никто и никогда не объяснял ему, как просить прощения у человека, которого ты ранил раньше, чем успел понять, насколько он тебе дорог.
Утро выдалось пасмурным, и даже солнце, обычно щедрое в этих землях, пряталось за тонкой пеленой облаков, словно не желая смотреть на то, как тяжёлые ворота дворца открываются перед каретой, окружённой всадниками, а копыта лошадей оставляют на влажной дороге тёмные следы, которые ветер почти сразу начинал заносить пылью. Элин не выходила из своих комнат. Изредка по коридорам разносился приглушённый плач, быстро стихающий за закрытыми дверями, а маленький Сатин, ничего не понимая в ссорах взрослых и их бесконечных тайнах, снова и снова просился к «тёте Кассии», и его расстроенный голос звучал в доме особенно горько, потому что дети всегда чувствуют утраты раньше, чем понимают их смысл.
Лира пришла к Кассии ранним утром. На этот раз Кассия не стала спорить. Она молча опустилась на край кровати и позволила целительнице снять повязку, которая за несколько дней успела пропитаться запахом лекарственных трав, крови и долгой бессонницы. Лира осторожно отвела ткань в сторону. Её пальцы были тёплыми.
Она едва заметно нахмурилась.
— Воспаление.
Кассия смотрела куда-то мимо неё, туда, где утренний свет медленно полз по стене.
— Я знаю.
Лира некоторое время молчала.
— Почему вы не позвали меня раньше?
Кассия долго не отвечала. Её взгляд задержался на собственных руках, лежавших на коленях, и на тонких белых полосах шрамов, которые утренний свет делал почти серебряными.
— Не хотела обременять.
Она ненадолго замолчала.
— Наверное.
Лира посмотрела на неё долгим, печальным взглядом.
— Вы не обуза, Кассия.
Голос целительницы звучал тихо.
— Вы просто слишком долго жили с мыслью, что за вами никто не придёт.
За окном ветер качнул ветви жасмина, и несколько белых лепестков сорвались вниз, медленно кружась в воздухе, словно даже сад не решался нарушить эту тишину. Кассия ничего не ответила. Лира вновь положила ладони на её плечо, и золотистое свечение мягко разлилось по коже, проникая глубже, снимая жар и боль, которые всё это время жили под раной, как огонь под тонким слоем пепла.
— Теперь заживёт, — тихо сказала она. — На этот раз не останется даже следа.
Кассия лишь кивнула.Сад за окном постепенно менялся: по утрам его укрывала лёгкая дымка, днём листья лениво шевелились под жарким ветром, а вечерами длинные тени деревьев ложились на дорожки, словно кто-то медленно закрывал дворец от мира. Она не спускалась к обедам. Еду приносили в комнату, но чаще всего тарелки возвращались почти нетронутыми, а запах свежего хлеба, запечённого мяса и сладких фруктов вызывал лишь усталость, похожую на холодную воду, медленно заполняющую пустой сосуд.
Мирта тревожилась. Это было заметно по её осторожным движениям, по слишком долгим взглядам и по тому, как она задерживалась у дверей, словно хотела что-то сказать, но не находила слов. Однако вопросов она не задавала. Азарион не приходил. Иногда Кассии казалось, что она слышит его шаги где-то в дальних коридорах, но это оказывался лишь ветер или слуги, спешащие по своим делам.
Каэль заглядывал дважды. Он приносил книги, какие-то свёртки с травами, рассказывал последние новости дворца и пытался говорить легко, будто ничего не произошло, однако слова рассыпались между ними, как сухие листья, которые ветер гоняет по пустому двору. Кассия отвечала коротко. Почти не слушала. И каждый раз, уходя, Каэль задерживался у двери чуть дольше, чем следовало, словно надеялся, что она всё-таки окликнет его. Но она молчала.
На пятый день после окончания расследования в дверь постучал Алан. За окном как раз начинался дождь, редкий для Востока, и первые капли тихо касались каменного подоконника. Дворецкий стоял в дверях, аккуратный и безупречный, как всегда, однако даже его голос сегодня звучал осторожнее.
— Госпожа, его светлость просит вас спуститься к завтраку.
Он ненадолго опустил взгляд.
— Лорд Тирен желает принести официальные извинения.
Кассия долго молчала. За окном дождь постепенно усиливался, и сад, ещё недавно залитый солнцем, теперь исчезал за серебристой завесой воды. Она смотрела на это молча, чувствуя, как внутри медленно шевелится что-то давно забытое — не надежда и не злость, а усталое ожидание человека, который слишком долго жил под дождём и уже не верит, что небо способно проясниться.
Только спустя несколько мгновений она подняла глаза.
— Передайте, что я приду.
И её голос прозвучал так спокойно, будто решение было принято уже давно, просто сама она узнала об этом лишь сейчас.
Малая столовая этим утром казалась непривычно тихой. Солнечный свет проникал сквозь высокие окна тонкими золотыми полосами и медленно скользил по белому камню пола, по серебряным приборам и прозрачным бокалам, в которых дрожали отражения сада, а за распахнутыми створками уже шумели фонтаны и ветер шевелил тяжёлые ветви цветущих деревьев, осыпая дорожки бледными лепестками, похожими на клочки старых писем.
Стол был накрыт только на четверых. Азарион сидел во главе, неподвижный и собранный, хотя бессонные ночи всё же оставили свой след в тенях под глазами и в той едва заметной усталости, которая иногда появляется у людей, слишком долго пытавшихся удержать воду в ладонях. Слева от него находился Тирен. Место справа оставалось пустым. Элин не пришла. Она попросила прощения и осталась с Сатином, который всё ещё не понимал, почему взрослые стали говорить тише, а коридоры большого дома вдруг наполнились той осторожной тишиной, которая появляется после грозы.
Когда Кассия вошла, оба мужчины поднялись.
На ней было простое платье терракотового цвета, мягко запахнутое на груди и перехваченное на талии тонкими золотыми цепочками, которые едва слышно позвякивали при движении, а длинные расклешённые рукава спадали почти до самых пальцев, скрывая руки вместе с бежевыми перчатками, настолько тонкими и незаметными, что они казались второй кожей. Волосы были собраны в низкий пучок. На лице не осталось ни следа недавних слёз. Только тени под глазами стали глубже, словно несколько ночей подряд она смотрела куда-то слишком далеко.
— Доброе утро.
Её голос прозвучал спокойно. Настолько спокойно, что это спокойствие казалось холоднее утреннего воздуха.
— Доброе утро, — ответил Азарион.
Она заняла своё место. Слуги подали завтрак. Налили чай. Разложили блюда. И только когда дверь за последним лакеем тихо закрылась, а шум шагов окончательно растворился где-то в дальних коридорах, Тирен медленно отложил приборы и повернулся к Кассии.
Несколько секунд он молчал.
— Леди Кассия.
Его голос звучал непривычно глухо. Словно каждое слово приходилось вытаскивать из себя с усилием.
— Я должен принести вам извинения.
Кассия не пошевелилась. Она только подняла взгляд.
— За что именно, лорд Тирен?
Тирен едва заметно поморщился. Этот вопрос оказался точнее любого обвинения, потому что оба прекрасно понимали, насколько длинным был список. Он опустил глаза на собственные руки.
— Я обвинил вас, не имея доказательств. Я поверил Маркусу только потому, что он был частью моей семьи.
Он ненадолго замолчал.
— Я ошибся.
В комнате снова воцарилась тишина. За окном ветер качнул ветви гранатового дерева, и несколько красных лепестков упали на каменные плиты внутреннего двора.
— Это недостойно главы дома.
Кассия посмотрела на него спокойно. В её взгляде больше не было ни гнева, ни обиды. Лишь усталость человека, который слишком долго слышал чужие приговоры.
— Вы забываетесь, лорд Тирен.
Её голос прозвучал мягко.
— Вы не глава дома.
Тирен побледнел. Напряжение на мгновение стало почти осязаемым. Азарион кашлянул в кулак, и трудно было понять, пытался ли он остановить разговор или просто скрыть едва заметную усмешку.
Тирен выпрямился. Его пальцы медленно сжались.
— Тем не менее, я был неправ.
Слова давались ему тяжело. Так человек идёт босиком по острым камням, понимая, что остановиться уже невозможно.
— И я прошу у вас прощения.
Кассия долго смотрела на него. Потом её взгляд медленно переместился к Азариону. Он молчал. Но в сиреневых глазах появилось что-то непривычное, словно он сам ожидал её ответа сильнее остальных. И это ожидание было почти заметно в неподвижности его рук. За окном снова зашумел ветер.
Кассия опустила взгляд.
— Я принимаю ваши извинения, лорд Тирен.
Она взяла вилку. Отломила маленький кусочек сыра. Несколько секунд рассматривала его, будто вспоминала, как именно люди возвращаются к обычной жизни после того, как всё внутри успело разрушиться.
— Как Элин?
Вопрос прозвучал неожиданно. Тирен поднял голову.
— Она остаётся во дворце.
Его голос стал тише.
— И она хотела бы поговорить с вами.
Он немного помедлил.
— Если вы позволите.
Кассия молчала. Солнечный луч постепенно добрался до её рук и лёг на тонкую ткань перчаток, сделав её почти прозрачной. За окном продолжал шуметь сад. Где-то далеко смеялся Сатин. Этот звук донёсся до столовой неожиданно ясно и исчез так же быстро, как исчезает круг на воде после брошенного камня.
Наконец она медленно кивнула. И этого короткого движения оказалось достаточно. Завтрак продолжился. Разговоров больше почти не было. Но тишина за столом уже не напоминала натянутую струну, готовую оборваться в любую секунду. Она стала похожа на землю после долгого дождя, когда вода ещё стоит между корнями, воздух остаётся тяжёлым и влажным, однако где-то глубоко под этой сыростью уже начинают пробиваться первые тонкие ростки.