Небесное царство Святой Ангелии*, храм Верити.
Стояла прохладная ночная погода. На небе виднелись едва заметные звёзды, а моё полуоткрытое окно тихо поскрипывало, разнося звук по тёмной комнате. Локоны моих светлых волос путались на ветру, но мне не хотелось уходить со сквозняка. Я вглядывалась в небо, пытаясь отыскать там частичку себя: кто я и каково моё предназначение в этой жизни? Какова будет моя дальнейшая судьба? Что станет моей мечтой, моей целью? Всё оставалось неизвестным. Всю жизнь я жила словно под куполом, не познав ни подлинных радостей, ни настоящих горестей. Лишь тихая, умиротворяющая ночь успокаивала нарастающую тревогу в душе. Но кто‑то посмел нарушить это блаженство. Дверь громко распахнулась — и я увидела до боли знакомый силуэт. Моя мама… Любимая и ненавидимая мной одновременно.
— Почему ты не соизволила прийти на вечернюю молитву?! – сначала она задала вопрос, но не дожидаясь ответа, продолжила, — осталось две недели до твоего возвышения, и ты должна будешь стать херувимом*, но ты сидишь тут и занимаешься не пойми-чем. Как на меня посмотрят? Скажут, что моя дочь простой ангел, а ты станешь моим позором?
(Херувимы — высшие многокрылый ангел).
Крик был настолько громкий, что мои уши пронзило насквозь, а её брови были почти на уровне глаз. В эти моменты, она больше походила на чертёнка, нежели на благородную святую.
Наверно, её можно было понять. Единственная дочь, погибший на войне муж и огромная ответственность за благословение многих душ. Я никогда не могла осудить её, пыталась даже проявить сочувствие, но её же отношение было ко мне слишком сурово.
С самого детства она не видела во мне ребёнка, а только способ подтвердить свой статус, поэтому из меня делали прилежного ангела. Множество книг по истории, лексике и порядочному поведению, но с ними было совсем плохо. За мои детские шалости, меня могли закрыть в комнате на пару дней, однако даже так меня было не остановить творить всякие глупости. Я всегда могла возразить матери, если у нас было несхожее мнение и за этим следовала ругань.
Но в этом разговоре у меня не было сил ей противостоять, проще промолчать и сделать вид, что в следующий раз такого не повториться. Хотя это будет обман, и мне эти молитвы совершенно не интересны, ведь все мы в этом мире грешны, вот только я это понимаю, а она нет.
«За одни такие мысли меня могли уже казнить…».
Притупив взгляд на пол и скрестив руки, я тихо, но уверенно ответила:
— Простите маменька, больше такого не повториться. Я помолюсь завтра утром подольше, – я аккуратно приподняла глаза на неё, ожидая реакции.
Её лицо чуть смягчилось. Был только слышен тяжелый выдох. Она легонько окинула меня равнодушным взглядом, развернулась и сурово сказала:
— Надеюсь, что больше я не буду приходить сюда по такому поводу, — грациозными движениями она повернулась и стала уходить, — спокойной ночи, Грейс.
Дверь аккуратно, но громко хлопнула, и я снова осталась одна в своей тишине. В своём мире. Слушать недовольства в свой адрес вошло в привычку. Тут же я плюхнулась на кровать и рассматривала расписной потолок, который уже мозолил глаза.
Моя мать была признанной всевышней — величественная, грозная, словно воплощённая воля небес. У неё было четыре пары крыльев, и две из них, навсегда остались раскрытыми. Тяжёлые, мерцающие перьями, они свисали с её спины, отбрасывая длинные тени, будто напоминание о ноше, которую она не могла сбросить. Они мешали ей двигаться свободно, стесняли, давили. Я содрогалась при мысли, что однажды и мне придётся нести такую же тяжесть.
Крылья служили показателем святой силы. Но множество крыльев даровалось лишь высшим рангам, к которым, увы, принадлежала и я. Низшие ангелы, скромные хранители людских судеб, обладали всего одной парой. Их сила была скромна, они могли лишь направлять её на благословение людям. Но были и те, кто стоял на вершине небесной иерархии: херувимы, престолы, серафимы. Их крылья сияли, как звёзды, а воля была столь могуча, что они могли лишить души даже самых сильных демонов. Существ, чьё существование, по слухам, обходилось без души вовсе. Но я не верила в эту ложь. Душа есть у каждого, будь то ангел, демон или человек. Она — искра творения, частица вечного огня, что горит даже в самых тёмных сердцах.
Святая сила единственное, в чём мы, ангелы, не уступали жителям преисподней. Эти мрачные создания обладали чудовищной физической мощью, а жизнь давалась им с пугающей лёгкостью. Им не нужно было годами стоять на коленях в холодных храмах, возносить молитвы, раздавать благословения, нести бремя святости. Они жили, как хотели: предавались страстям, проливали кровь, тонули в вине и пороке и не знали ни угрызений совести, ни страха перед карой.
Многие ангелы не выдерживали ангельской «правильности». Они срывались, падали, теряя свет своих крыльев, превращаясь в изгнанников. Кто‑то рождался в семьях дьяволов, кто‑то получал этот статус за особые заслуги перед тьмой. Среди ангелов тоже были такие случаи, но чаще всего славу обретали те, кто вышел из благородных семей, чьи корни уходили в глубь веков, к первым созданиям мира.
Однако между нами, ангелами и демонами, существовало ещё одно различие. Внешний вид.
У них была только одна пара крыльев, схожих по цвету с сажей — тёмных, почти угольных, отливающих тусклым металлическим блеском в свете. Но они были куда больше, чем у ангелов, даже высших рангов. И у женщин, и у мужчин были острые, словно высеченные из камня черты лица: резкие линии скул, угловатые подбородки, придающие облику нечто хищное. Глаза их пылали яростью, разъярённые, пронзительные, мерцающими багровым отблеском. Казалось, одним лишь взглядом они готовы были сослать тебя прямиком в царство смерти.
Но я не могла утверждать это наверняка. Святым было в принципе запрещено контактировать с жителями подземного царства. Словно между нами пролегла невидимая, но нерушимая пропасть, очерченная древними законами и страхом. После долгой, кровопролитной войны между святыми и проклятыми был подписан мирный договор. Вскоре за ним последовала холодная война: взгляды исподлобья, шёпоты за спиной, напряжённое молчание. Поэтому даже при всех условиях перемирия любое общение между ангелом и демоном могло вызвать подозрения среди остальных.
Однако меня преодолевал интерес. «Какие же они на самом деле? Наглые и беспринципные, или же жестокие и кровожадные, а может…» — мысли кружились в голове, как вихрь, дразня воображение.
Так, хватит. Сейчас мне надо думать о своём возвышении. О том мгновении, когда небеса признают мою силу. Можно лишь предполагать, сколько же пар крыльев будет у меня
— Молюсь, дай мне две пар... —Я скрестила руки, но потом опомнилась. —Опять я молюсь, что за привычка. Похоже, что нахождение в храме давало свои отголоски.
Пусть даже мать возненавидит меня за это, пусть обрушит на меня весь свой гнев и разочарование, но моя спина хотя бы не будет надрываться под вечной тяжестью, не будет ныть от напряжения с самого рассвета до глубокой ночи. Да и с одной‑то парой я управляюсь едва ли сносно, а тут целых две, а то и больше!
Последний раз во время полёта меня занесло в ледяной северный поток, вихрь подхватил, закружил, будто лёгкое пёрышко, и швырнул прямиком на раскидистое дерево. Ветви поцарапали лицо, цепляясь за перья, а я лишь чудом избежала серьёзных травм. Хоть мои успехи на лётных занятиях и отмечали как неплохие, но до идеала было ещё далеко. Я то теряла высоту в самый неподходящий момент, то не могла удержать равновесие при резком порыве ветра, то слишком резко заходила на посадку.
Однако только в небе жизнь оставалась по‑настоящему прекрасной. Там, высоко над землёй, где облака плывут, словно призрачные корабли, а горизонт растворяется в голубой дымке, я ощущала истинное чудо: чувство вечной свободы и прелесть независимости всегда придавали мне сил. Взмах крыльев, и ты уже не дочь всевышней, не будущий херувим, а просто живое существо, парящее в бескрайних просторах.
Вот бы сейчас расправить крылья и подняться выше шпилей храмов, выше горных вершин, выше всех ожиданий и обязанностей… Почувствовать, как ветер играет с перьями, как солнце греет спину, как сердце бьётся в такт полёту. Просто лететь. Без цели, без страха, без бремени судьбы.
***
Я даже не заметила, как наступило утро. Звон колоколов и пение предшественников Святой Камены, давали сил встать. Моя обязанность была просыпаться с первыми лучами света, но порой это давалось очень тяжело. Из-за распахнутого окна в комнате было холодно. Это помогало мне лучше проснуться. После умывания, я тихонько подошла к зеркалу и принялась вычесывать свои длинные волосы, моё утреннее мучение. Их нельзя было стричь до определенной длинны, поэтому они были у меня почти до самых пяток. Каждодневное вычесывание и закалывание их под белый платок, откровенно надоедало. К счастью, в храме все выглядели одинаково: скромные одежды, скрытые волосы, смиренные взгляды. Это словно напоминало: в глазах высших сил все равны, и избранных здесь нет.
Меня звали Грейс, я была из представительницей херувимов. Моя внешность будто воплощала небесную чистоту: белоснежная кожа, почти прозрачная в мягком утреннем свете, сияющие волосы, которые переливались всеми оттенками серебра и жемчуга от малейшего прикосновения солнечных лучей. На прядях играли световые рефлексы*. Густые ресницы отбрасывали тонкие тени на щёки, а хрустальные глаза, цвета застывшего горного хрусталя, порой казались совершенно безжизненными. В них не отражалось ни эмоций, ни чувств.
Я смотрела на своё отражение и думала: разве это я? Или лишь безупречная оболочка, созданная по некому божественному образцу? Казалось, что внутри я так же пуста, как и снаружи. Будто вырезанная из мрамора статуя, лишённая души. Меня ничего не отличало от других, разве что ранг и семейное положение заставляли окружающих бросать в мою сторону завистливые взгляды. Но что останется, если отнять всё это? Кто я без титулов и обязанностей? Ежедневные молитвы, долгие часы за чтением священных книг, строгие ритуалы — всё это постепенно ввергало меня в смятение. Действительно ли в этом смысл жизни? Бесконечные повторения одних и тех же слов, застывшие позы во время богослужений, неизменный распорядок дня… И вот теперь ещё эта церемония возвышения, к которой меня готовили с детства. От одной мысли о ней внутри всё сжималось. Как же всё это надоело...
Моя повседневная одежда напоминала белую простыню. Бесформенную, длинную, ниспадающую до самых ступней. Она скрывала почти всё моё тело, лишая его каких‑либо очертаний: ни намёка на линию талии, ни силуэта плеч, ни движения складок, способных хоть немного оживить этот строгий покров. Даже крылья, моё главное природное украшение, приходилось прятать под куском специальной ткани. Из всего моего образа виднелось лишь лицо.
Конечно, мне не перед кем было красоваться и ловить восхищённые мужские взгляды. Здесь, в стенах храма, все движения, взгляды и даже мысли подчинялись строгим правилам. Моё предназначение было предопределено задолго до моего рождения: выйти замуж за высокопоставленного серафима и нести бремя благородства своего имени с достоинством, подобающим представительнице херувимов.
«Надеюсь, что он будет красавчик, — пронеслось в голове, пока я машинально разглаживала несуществующие складки на ткани. — Но только не слишком феминным, а то на него будут заглядываться не только женщины…»
Пока я витала в облаках, незаметно подошло время утренней молитвы. К счастью, мои покои располагались в отдельном пристрое храма на последнем этаже. Тихом, уединённом уголке, отделённом от суматохи главных залов. Узкий коридор, выложенный мраморными плитами с серебристыми прожилками, вёл к лестнице. До молитвенного зала нужно было пройти пару этажей вниз.
Я была самой высокопоставленной священной в своём возрасте. Почётный титул, который, вместо радости, лишь давил на плечи невидимым грузом. Из‑за этого мне приходилось приходить раньше сверстников: пока они ещё нежились в постелях, я уже должна была стоять с прямой спиной среди колонн, сложив крылья за спиной. В самом храме обитало множество ангелов и архангелов, но с ними я не поладила с самого начала. Их глаза светились восторгом, когда говорили о служении, будто это величайшее счастье в мире. Они искренне считали, что служить в храме — благословение, дар небес. Для меня же это было вынужденной мерой, клеткой с позолоченными прутьями. Провести всю жизнь в молитвах, склоняясь перед алтарями, отрекаясь от собственных желаний — вот настоящий ад. Поэтому, едва мне исполнилось восемнадцать, я подала прошение о возвышении. Это был мой шанс вырваться, обрести хоть каплю свободы.
Тихо выйдя из комнаты, я шла, полностью погружённая в сонные мысли и мечты о своей кровати. В этот миг хотелось лишь одного: свернуться клубочком под одеялом и забыть обо всех обязанностях, хотя бы на мгновение…
Наш мир располагался среди трёх уровней.
Высшим из них было небесное царство святой Ангелии — обитель всех ангелов, включая представители низших сословий. Оно поражало величием: просторы, залитые мягким золотистым светом, белоснежные шпили храмов, парящие мосты между облачными террасами. Воздух здесь словно пропитан умиротворённой аурой. Вероятно, именно так люди представляют себе рай. Но за этой ослепительной красотой скрывалась иная реальность. Отовсюду доносилось непрерывное пение: слаженные хоры ангелов, гимны, возносимые ежечасно. Поначалу это восхищало, но спустя время монотонное звучание начинало выматывать, врезаясь в сознание, не давая ни минуты тишины. Белизна домов, храмов и замков, поначалу казавшаяся божественной, со временем утомляла.
В Ангелии нельзя было открыто поделиться своими истинными мыслями. Стоило лишь намекнуть на сомнение или усталость, то тут же следовали нравоучения, напоминания о долге, укоризненные взгляды старших. Все ходили с высоко поднятыми головами, демонстрируя святость и благочестие. Но за этими напускными лицами скрывалось немало лицемерия и безнравственности: сплетни за спиной, зависть к более высоким чинам, тщеславие, прикрытое показной скромностью.
Я часто думала: а где же настоящие ангелы? Те, кто воплощал бы истинную чистоту духа, милосердие без притворства? Вероятно, они давно покинули это место, укрывшись на небесах Святой Аматерасу. А здесь остались лишь те, кто был чуть лучше обычного чёрта.
Следующим уровнем располагалась земля Терра — дивный край, раскинувшийся между небесами и подземными глубинами. На её обширных просторах чередовались самые разные природные зоны. В каждой из этих земель обитали божественные животные, наделённые особой магией. Всё здесь напоминало обычный мир, но без людей. Великие Боги, создавшие этот райский уголок, опасались, что грешники испортят первозданную красоту их земель, осквернят чистоту священных мест. Потому они отгородили Терру от остального мироздания, поставив нерушимый барьер. Чтобы попасть из мира людей в эти владения, нужно было пройти через врата Андры. Но они находились под строжайшим запретом.
Сами владения Терры считались нейтральной территорией. Своего рода перекрёстком миров, где формально соблюдался баланс между силами света и тьмы. Зато чёрты наведывались туда куда чаще и охотились на священных животных. Глупо полагая, что, убив магическое создание и добавив в пищу, можно получить его силы.
Последний уровень — подземелье Диаболоса. Оно находится в недрах мира, словно рана, из которой сочится тьма. В нём заточены все самые ужасные и тёмные силы. Дьяволы; чёрты с ухмылками, искажающими лица до неузнаваемости; падшие, чьи крылья почернели и обвисли; проклятые и демоны.
Если туда ступит простой ангел, его разорвут на части ещё до того, как он осознает, что произошло. Ненависть здесь не чувство, а стихия. Там кишит насилие, извращённая похоть, безумие, пожирающее рассудок. Однако, по нынешним данным, всё подземелье находится под строгой властью семи дьявольских семей. Благодаря им в подземелье действуют жестокие, но чёткие законы и порядок. Не ради справедливости, а ради сохранения силы. Они держат хаос на коротком поводке, позволяя ему вырываться лишь там, где это выгодно.
Примерно сто лет назад в недрах подземелья было построено учреждение Самаэля. До сих пор неизвестно, для чего возвели эту мрачную цитадель с башнями. Говорят, что там они изучают разные науки, подвергаются изнурительным физическим нагрузкам и проходят «правильную» социализацию. Это кажется немыслимым для низшего мира, где знание всегда считалось грехом, а любопытство преступлением. Не думаю, что они разбирают политические трактаты, попивая чай и вышивая крестиком.
«Им бы только в Оксфорде учиться, студенты хреновы…»