— Какой наглец! — вскричала Ориэль. — Врываться в покои благородной девушки, да ещё и ночью! Дарить подарки и плести какую‑то чушь… Позор ему, бесстыдство сплошное!
— Успокойся, Ориэль, — отозвалась я сонно, потягиваясь и протирая глаза. — Он не врывался в мои покои, а пришёл извиниться.
— Какая разница?! — Она положила руки на бока, и её голос зазвучал ещё громче. — Это всё равно непозволительно! Нет, нет и нет! Я никогда не дам Грейс выйти замуж за такого, как он.
— Меня эти слова только радуют, — сказала я и направилась к умывальнику.
За завтраком мы с Ориэль ели привычные сухари, запивая их чаем с дольками свежих фруктов. Роскошь, которую няня тайком проносила в храм, стараясь хоть как‑то разнообразить мой скудный рацион. Она всегда находила способ добавить в мою жизнь немного радости, даже если для этого приходилось нарушать строгие правила. Но за одним завтраком я задала ей очень интересующий меня вопрос:
— Слушай, почему для многих высших ангелов возвышение проходит так буднично? — я осторожно поставила чашку чая на стол, и она тихо звякнула о блюдце. — Я имею в виду дома или ещё где‑нибудь… Никто не устраивает такую пышную церемонию. Зачем всё это для такой, как я?
— Хм, меня тоже когда‑то мучил этот вопрос, — Ориэль слегка нахмурилась, задумчиво потерев подбородок. — Но таков был приказ вышестоящих, а госпожа Селеста лишь поддержала решение. Скорее всего, в наше время остро не хватает мудрости и просвещения… Многие херувимы погибли на войне или просто сгинули без следа. Их теперь совсем немного осталось. Пока серафимы укрывались в храмах, истово молясь и воспевая свою пламенную любовь к Богу, херувимы и троны шли в бой, вместе с остальными защищали честь Небес. Вот откуда у меня эта глухая неприязнь к серафимам. Они твердят, что ближе всех к Всевышнему, но Бог близок к каждому ангелу.
— А я даже и не знала, что великие серафимы… такие трусы, — я не сдержала лёгкой насмешки, вспомнив одну знакомую личность, — Но для меня всё равно это остаётся загадкой. Моя мать, конечно, вращается в благородных кругах, но об отце почти никто ничего не знает. Поэтому я далеко не лучшая кандидатура для церемонии. Я прямо‑таки боюсь опозориться перед всеми…
— Да ладно тебе, может, это сама судьба, — голос Ориэль зазвучал мягче. — Пусть вся Ангелия полюбуется на твоё святейшество! Ты покажешь им, что значит быть шестикрылым ангелом во всей его славе и силе.
— Не дай боже, Ориэль. Я бы вовсе не хотела становиться шестикрылым… чудовищем. Эта жизнь совсем не для меня.
Ориэль резко выпрямилась и громко ударила ладонью по столу. Чашка на блюдце подпрыгнула, расплескав тёмную жидкость по скатерти.
— Чтобы я больше от тебя такого не слышала! — её голос зазвучал жёстко. — Твой отец был прекрасным шестикрылым ангелом, благородным и светлым, и никто, слышишь, никто не смел даже помыслить назвать его чудовищем! Его крылья сияли, как утренняя заря, а сердце было чистым, как горный родник. Он был мудрейшим из мудрейших.
— Отец — это другое, Ориэль, — я подняла глаза и облокотилась головой на спинку кресла, — совсем другое…
— Извини, что накричала, — няня снова смягчила голос. — Я понимаю, как тебе страшно. Тебе придётся снова испытать боль, но без этого никуда, Грейс. Нельзя ангелу жить без святой силы, ведь это признак уязвимости. Возвышение сделает тебя лишь сильнее. А потом живи, как хочешь: летай по миру, путешествуй, открывай что‑то новое… Но ты сможешь дать любому отпор. Даже для моей души так будет спокойнее.
— Куда деваться… Если тебе будет спокойнее, то придётся потерпеть, — я снова подняла голову и криво ухмыльнулась. — А что у нас по гостям? Площадь Уриила, конечно, большая, но трибун хватит человек на пятьсот, не считая почётной ложи.
— Насколько я знаю, приглашают ангелов из нашего и других храмов, несколько высокородных семей и конечно же, благословенная свита… А ещё был разговор, что будут присутствовать ученики из учреждения Самаэля.
— А они‑то что тут забыли? — я удивлённо приподняла бровь.
— Наша любезная свита отправила им приглашение для небольшого примирения. А поскольку официальное возвышение происходит довольно редко, я думаю, они с удовольствием примут этот знак доброй воли. Но, полагаю, на такое празднование прилетят уж точно не слабые демоны.
— А если возникнет конфликт? — в моём голосе невольно прозвучала тревога.
— Я думаю, все будут заинтересованы зрелищем, а не конфликтами. Для многих молодых юношей и девушек увидеть такое впервые в жизни. Это шанс прикоснуться к древней традиции, почувствовать величие момента…
— Жаль, что эпицентром всего этого буду я, — я вздохнула.
***
В течение недели по утрам я получала письма от Лейлы. Я не знала, как это происходило, но каждое утро, едва открыв глаза, я находила их на своём столе. В них не было ничего необычного, лишь слова поддержки, но они дарили мне столько радости, что день сразу казался светлее.
Когда я получила первое такое письмо, сердце дрогнуло от неожиданности. Я осторожно развернула тонкий лист и прочитала:
«Милая Грейс,
ты увидишь это письмо лишь утром, поэтому надеюсь, что оно поднимет тебе настроение. Раз ты к нам не прилетаешь, значит, так должно быть. Скорее всего, ты занята в последнее время, но, зная тебя, прошу: не переутруждайся слишком сильно.
Мы с Арги очень скучаем по тебе. Иногда я вижу, как он сидит на лужайке и смотрит в небо. Порой я сажусь рядом с ним, и мы думаем — всё ли с тобой хорошо?
Но я уверена, что ты очень сильная и со всем справишься. Ведь когда мы прилетим на возвышение, ты будешь светиться ярче солнца и озарять всех вокруг.
Ничего не бойся.
С любовью, Лейла.»
Как только я дочитала последнюю фразу, письмо вспыхнуло мягким багровым светом и растворилось в воздухе, не оставив даже пепла. На мгновение я замерла, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Хотелось одновременно плакать от нежности и смеяться от радости, хотелось крикнуть в ответ: «Я тоже скучаю!». Но вместо этого я глубоко вздохнула и расправила плечи.
«Всё это будет потом, на возвышении. А сейчас… сейчас нужно работать».
Так мы с Ориэль готовились к возвышению изо дня в день, час за часом, будто собирая мозаику из сотен мелких деталей.
К нам приходили снимать мерки для священного платья, которое должно было быть просто идеальным. Пару раз заглядывали строгие, но добрые монахини. Они осматривали моё состояние, проверяли пульс на тонком запястье, вглядывались в глаза и спрашивали о предстоящем. Каждая из них обязательно желала удачи, и их благословения оседали в душе.
Мама больше не навещала меня с того дня, но, признаться, это почти не волновало. Всё моё внимание, вся радость были сосредоточены на времени с няней. С Ориэль каждый миг обретал особую ценность. Наши трапезы превратились в настоящие уроки мудрости: мы говорили о древних традициях ангелов, о смысле возвышения, о том, как сила и смирение могут идти рука об руку. Темы были глубокими, порой философскими.
Занятия проходили в строгой дисциплине, но няня всегда старалась преподнести всё в интересном ключе: то превратит заучивание молитв в игру с ритмом и мелодией, то объяснит значение жестов через образы природы. Например, положение рук должно быть подобно ветвям дерева, тянущимся к солнцу.
Мы отработали всё до идеала. Я знала свою молитву наизусть. Не просто слова, а их вес, паузы между ними, дыхание, которое должно сопровождать каждое обращение к высшим силам. Последовательность действий отложилась в памяти, как выученный стих. Я была готова.
Вечер перед возвышением.
— Сладких снов, Грейс, — Ориэль нежно поцеловала меня в лоб, и её тёплые губы на мгновение задержались на коже. — Ты должна хорошенько выспаться и показать завтра всем, на что ты способна.
— Боже, няня, ты будто сейчас расплачешься, — я слегка потёрла её плечо, стараясь разрядить трогательный момент.
— Я не могу поверить, как быстро растут дети… — голос Ориэль дрогнул, и на её ресницах заблестели слёзы, готовые вот‑вот скатиться по щекам.
— Так, Ориэль, ну‑ка соберись, — я взяла её за руки и слегка сжала. — Завтра я буду блистать, как ты меня учила. Обещаю.
— Всё‑всё, я поняла, больше не плачу, дитя моё, — она шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы. — Просто… просто очень горжусь тобой.
— Вот и всё, хватит распускать нюни. Пора спать.
Я быстро проводила Ориэль до её комнаты.
— Сладких снов, нянечка, — прошептала я, задержавшись на пороге.
Подойдя уже к своей комнате, я замерла на мгновение. Взгляд невольно скользнул к лестнице, ведущей на нижние этажи.
— Ну и когда ты уже выйдешь? — я скрестила руки на груди, стараясь скрыть улыбку.
— Как долго ты знала, что я тут? — из тени выступил Флориан, — Я старался быть тихим…
— Мои уши слишком хорошо приспособлены, — я сделала насмешливую улыбку, приподняв бровь. — А ты, как я понимаю, любишь наблюдать за двумя расчувствовавшимися девушками?
— Я просто побоялся попадаться на глаза, — он потупил взгляд. — Не хотел мешать.
— Правильно сделал, а то Ориэль порвала бы тебя на куски, — я усмехнулась.
— Когда я уже успел ей так насолить? — Флориан удивлённо вскинул брови.
— Тем, что пробираешься в женские покои ночью.
— Что?! — он сделал удивлённое лицо, — Я прихожу сюда с благими намерениями! Это вы придумали себе там что‑то…
— Да что ты? Тогда что привело тебя сюда сегодня?
— Ну как что, — он выпрямился, расправил плечи и поднял большой палец вверх. — Я же не могу не подбодрить тебя перед завтрашней церемонией! Удачи, красотка!
— Боже, Флориан, не приходи сюда больше, — я вздохнула, делая вид, что сержусь, и уже повернулась, чтобы войти в комнату.
— Да всё‑всё, — он быстро шагнул вперёд и осторожно взял меня за руку. — Грейс, будь завтра ярче всех. Стань светом всей Ангелии.
Его голос прозвучал неожиданно серьёзно, и я на мгновение замерла. Потом на губах сама собой появилась улыбка.
— Постараюсь, — тихо ответила я.
— Конечно, постарайся, — он подмигнул. — Я что, зря занял место в первом ряду?
— Тогда смотри не ослепни, — я обернулась, — спокойной ночи, Флориан.
— Приятных снов, Грейс, — его голос мягко растворился в тишине коридора.
Завтра трудный день, который решит мою дальнейшую судьбу. От этого осознания внутри всё сжималось, а сердце на мгновение замирало. Сил особо не было. Веки тяжелели с каждой секундой, мышцы ныли от напряжения минувших дней подготовки, а разум, уставший от бесконечных репетиций и мысленных прогонов завтрашнего события. Поэтому, как только я легла на кровать, утонув в мягкости подушек и ощутив под собой гладкость прохладных простыней, глаза сами собой закрылись. Дыхание выровнялось, мысли начали рассеиваться, и я погрузилась в глубокий сон.
«Беги!»
Крик разорвал тишину. Снова этот холод, пробирающий до мозга костей, сковывающий дыхание, замораживающий кровь в жилах. Снова этот вечно белый лес: безликий, бесконечный, словно сотканный из пепла.
«Нет, нет, нет… Только не сейчас. Только не в такой важный момент.»
Моя голова раскалывалась от этих мыслей, но паника уже захватила тело. Я начала лихорадочно оглядываться. Тёмно‑серое небо нависло низко, будто придавливало к земле, и в его свинцовой тяжести ясно читалось: близится буря. Ветер, ледяной и яростный, швырял в лицо колючие хлопья снега, путался в волосах, трепал подол белого платья, будто пытался остановить.
Тишина леса. Только вой ветра да глухой стук моего сердца, отдающийся в висках.
«Беги!»
Прежних силуэтов не было на горизонте, лишь искривлённые стволы деревьев, безликие и зловещие. Но теперь на их коре темнели кровавые следы. Они стекали по стволам, впитывалась в снег, превращая его в грязно‑розовую кашу.
Моя привычная тропа исчезла. Вместо неё передо мной простирался алый ручей, густой и липкий, тянущийся вглубь леса. От одного взгляда на него к горлу подступала тошнота.
Ноги сами бросились вперёд. Я бежала, проваливаясь в сугробы, спотыкаясь о скрытые под снегом корни, но не смела остановиться. Ото всюду доносился женский плач: горький, надрывный, полный безысходности. Он звучал то слева, то справа, то прямо за спиной, проникая в сознание, разъедая его. Каждый всхлип отзывался в груди острой болью, каждый стон заставлял сердце сжиматься.
«Прошу… хватит…» — взмолилась я, но лес не слышал.
И снова этот крик. Последний, самый громкий, разрывающий пространство:
«Беги!»
Он ударил по нервам, заставил споткнуться, но я всё равно рванулась вперёд. Прочь от этого места, от кровавых следов, от плача, от самой себя. Ветер свистел в ушах, снег слепил глаза, а лес вокруг будто сжимался, смыкал ряды деревьев, пытаясь поймать.
Пустырь. Снова спина этой незнакомой девушки. Она сидела всё там же, скорчившись в луже крови, которая уже начала застывать по краям, образуя неровные багровые корки. Платье на ней промокло насквозь, прилипло к спине неровными складками, проступая алыми разводами. Её крылья судорожно вздрагивали, а ладони плотно закрывали лицо.
Девушка плакала. Не вскрикивала, не стонала, а просто содрогалась всем телом, издавая какие‑то глухие, прерывистые звуки, похожие на хриплый вздох, повторяющийся снова и снова. Её поза казалась воплощением абсолютного отчаяния: согнутая спина, опущенная голова и растрёпанные волосы.
Она не несла страдание — она была им.