Так я и не заметила, как пришла. Перед входом в молитвенный зал возвышались огромные двери — массивные, величественные, расписанные золотом. И всё же, вопреки своему размеру, они открывались с поразительной лёгкостью.
Сам зал для молитв встретил меня потускневшим светом. Сквозь витражные окна, едва пробивались лучи солнца. Отблески падали на отбеленные стены, выцветшими фресками, и на расписные потолки, где, когда‑то, наверное, сияли лики святых. Теперь краски потускнели, фигуры размылись, будто сами Боги постепенно стирались из памяти этого места.
В помещении не было никакой мебели. Лишь в центре зала стоял древний ситрон, вырезанный из чёрного дерева с серебряными инкрустациями. Но пользоваться им могли только вечнослужители: те, кто посвятил жизнь храму без остатка, чьи крылья уже не помнили вкуса свободы. Воздух здесь был неподвижен, густ и тяжёл, пропитан запахом ладана и воска, который уже не освежал, а давил на грудь. Тишина стояла такая глубокая, что казалось, даже время замедлило свой бег в этих стенах. Лишь изредка раздавался тихий скрип. То ли от сквозняка, то ли от того, что само здание вздыхало под тяжестью столетий. Здесь всё напоминало о вечности, но не о светлой, а о холодной, равнодушной, требующей жертв и отречения…
Зайдя в зал, я глубоко поклонилась и перечислила имена всех Богов, в честь, которых была сегодняшняя мольба. Этим я зазывала их, чтобы они даровали благословение на грядущий день мне и всему тому, о чём я молюсь. Аккуратно подложив ноги под себя и выбрав удобное положение, я села в середине зала. Мой мозг помнил много разных молитв от начала и до конца, потому что моя мама читала их за место сказок, а потом и вовсе призывала учить. Сама молитва должна быть порядка двух часов, но на утренних я научилась просто спать не меняя положения тела.
«Удобная функция. А теперь можно и вздремнуть».
Так и начался мой обыденный день.
После утренних молитв все отправлялись на «благополучный» завтрак. Так его называли из вежливости, словно пытаясь придать обыденности хоть каплю утешительного смысла. На нём нельзя было увидеть изобилие вкусностей, не позволено было набивать желудок до отвала: подобное считалось грехом, проявлением слабости плоти перед духом.
В привычный рацион входили хлеб, плотный, с жёсткой коркой, будто напоминание о смирении; крупы, сваренные до вязкой, однообразной массы; овощи и фрукты разного приготовления, чаще всего тушёные или запечённые до потери всякого яркого вкуса. Еда была, без сомнения, питательной, но чувства особого насыщения не приносила. Да и напитками себя особо не побалуешь. По фужерам разливали святую воду. Ровно в том количестве, сколько полагалось выпить утром. Её единственное преимущество заключалось в том, что она всегда была ледяной: рано утром её набирали из горного источника и спешили принести в храм, чтобы она не успела нагреться. После глотка по горлу пробегало лёгкое покалывание. Это помогало взбодрить мысли на грядущий день или хотя бы создать иллюзию ясности.
Но не все ограничивались лишь одной водой. По вечерам некоторые служители храма, уставшие от строгого распорядка и бесконечных молитв, позволяли себе пригубить вина. Они собирались в общей гостиной. Там, в полумраке, они сидели за грубым деревянным столом, обсуждали исторические и религиозные вопросы, спорили о толковании древних текстов, вспоминали забытые легенды, а потом, насытившись беседой и парой глотков вина, они уходили в глубокий сон до утра. Скорее всего, именно такие моменты и спасали их от удручающей жизни в храме. Надо было как‑то отвлекаться от круговорота молитв, правил и ожиданий. Вино становилось кратким убежищем, крошечным окном в мир, где можно было просто быть.
Может, и мне стоило бы попробовать хотя бы раз. Чтобы все эти мучительные мысли, что кружатся в голове, унесло прочь. Чтобы на мгновение перестать чувствовать груз обязанностей, шёпот чужих ожиданий.
Зал для трапез находился на первом этаже. Величественный, просторный, настолько роскошный, что невольно возникала мысль: точно ли здесь принимают пищу, а не устраивают ночные балы? Он практически весь был выстроен из белого мрамора, отражающего свет так, будто стены сами излучали сияние. Панорамные окна во всю стену впускали потоки утреннего света, который дробился в гранях хрустальных люстр, рассыпаясь по залу радужными бликами. Комната была обставлена столами с золотыми ножками и отполированными стеклянными столешницами. За каждым местом лежало аккуратно сложенное полотенце, а столовые приборы располагались в строгом порядке. Фарфоровая посуда разных видов сверкала под лучами солнца, переливалась жемчужным блеском.
Всё это могло бы казаться волшебной сказкой, если бы не горькая правда, скрытая за великолепием. Этот зал, эта еда, эта посуда — всё было очередной бессмыслицей.
Почти всем ангелам приходилось мучиться от постоянного недостатка пищи. Крошечные порции давали о себе знать на протяжении всего дня: к полудню силы начинали покидать тело, мысли путались, а крылья словно наливались свинцом. Порой не было сил запоминать уроки по богослужению, а про полёты можно было и вовсе забыть. Какой полёт, если едва хватает энергии, чтобы стоять прямо? Все ходили изнемождённые, но с высоко поднятыми головами, однако предложи им еды, и они набросятся так стремительно, что не оставят даже крошки. В этом была какая‑то горькая ирония: существа, призванные олицетворять свет и милосердие, в миг забывали о благородстве, едва речь заходила о пропитании. Как же это смешно...
Хорошо, что по своему положению я первая заходила в зал и быстро хватала свой скудный перекус, скрываясь через веранду в сад. Мне не хотелось терпеть косые взгляды и слушать незамысловатые беседы о планах на день. Каждое утро они задавали друг другу один и тот же вопрос, мусолили его до конца приёма пищи: «Какие у тебя планы на день?». Мы же все занимались одним и тем же изо дня в день. Зачем интересоваться такой глупостью? И всё же, глядя на их воодушевлённые лица и оживлённые разговоры, я понимала: это лишь приличия. Под маской вежливости скрывалось полное равнодушие. Слова лились рекой, но за ними не было ни искренности, ни тепла.
Это утро не стало исключением. Я в спешке схватила три неровных куска хлеба, гранат с кожурой, покрытой мелкими вмятинами, и фужер с ледяной святой водой, на стенках которого выступили капли влаги. Этого должно было хватить на ближайшие шесть часов до обеда. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы не упасть в обморок во время уроков богословия.
Хоть мои ключицы уже начали резко выступать под кожей, а руки и ноги исхудали настолько, что вены проступали синими линиями, мне было дозволено питаться лишь так. Строгие правила предписывали умеренность, а «умеренность» в храме означала постоянное ощущение пустоты в желудке и лёгкую дрожь в пальцах. Ведь уже через пару дней у меня должен был начаться пост. Испытание, во время которого моей единственной пищей станут вода и сухари. Поэтому я старалась привыкнуть заранее к этому предсмертному состоянию.
«Искренне надеюсь, что не стану мумией за семь дней», — мысленно усмехнулась я.
Взяв еду, я уже собралась выйти в свой отдалённый уголок счастья. Почти подойдя к дверям на веранду, как вдруг что‑то едва ощутимо коснулось моего рукава. Обернувшись с недоумением, я увидела перед собой невысокую девушку с изумрудными глазами — яркими, словно капли весеннего леса. Она и впрямь выглядела почти по‑детски: коротенькое, округлое личико с мягкими чертами, чуть надутые щёки и припухлые губы, которые нервно подрагивали, будто пытались вытолкнуть из себя слова, но никак не могли решиться.
«Ну настоящий ангелок, не хватает только нимба», — с едким сарказмом мелькнуло у меня в голове.
Такие, как она, мгновенно становились всеобщими любимчиками: их гладили по голове, хвалили за «ангельскую внешность», а за этой миловидной оболочкой чаще всего скрывалась пустота.
Я быстро окинула её взглядом, а она всё бубнила что‑то себе под нос, запиналась, переминалась с ноги на ногу, теребила край рукава, и моё терпение, и без того истончившееся от голода, потихоньку ускальзывало.
«Господи, что же она так долго пытается вымолвить? Я хочу уже насладиться своей едой, а не стоять тут, разглядывая это смущённое личико», — мысленно простонала я, чувствуя, как раздражение стягивает мышцы лица.
После пары минут этой мучительной сцены я не выдержала. Сжав губы в тонкую линию и придав лицу максимально суровое выражение, я сказала ей, не скрывая досады:
— Чего тебе? Я не собираюсь тратить время за завтраком на твоё лицо. Меня не особо привлекают ангельские девы, — я слегка усмехнулась, а в глазах всё равно читалось раздражение.
И наконец свершилось чудо. Она вздрогнула, распахнула глаза ещё шире и торопливо опустила голову в поклоне. Затем заговорила, быстро, сбивчиво, на одном дыхании:
— Здравствуйте, госпожа Грейс! Меня зовут Агапия, я архангел первого ранга и только недавно прибыла в Святую Ангелию. Мой друг Флориан… Он хотел бы позвать вас присоединиться к трапезе в нашей скромной компании. Простите за беспокойство! — слова вылетали из неё с такой скоростью, что мой мозг едва успевал уловить их смысл.
На мгновение я замерла, переваривая услышанное. Предложение звучало неожиданно. Кто в здравом уме зовёт к себе за стол ту, что всем своим видом только что показала неприязнь?
Предложение и впрямь казалось странным, если бы в нём не фигурировал Флориан. Его имя, означающее «Божий цветок», словно предопределило его судьбу: оно звучало нежно, возвышенно, но на деле лишь подпитывало его непомерное самолюбие. Он носил его с такой гордостью, будто сами Боги лично благословил его при рождении.
Флориан был серафимом из прилежной семьи. С самого детства он рос в поместье, утопающем в садах с белыми лилиями и фонтанами, где каждый камень шептал о благочестии. Его воспитывали лучшие наставники: учили манерам, богословию, искусству вести беседу так, чтобы собеседник чувствовал себя ничтожным рядом с его «мудростью». Поэтому сюда, в храм, он пришёл не ради служения. В его глазах светился холодный расчёт.
Его святая сила пробудилась ещё в юности, как и положено отпрыску знатного рода. Но, несмотря на ранние успехи, она не показала идеальных результатов. Это стало ударом по его самолюбию, и он вернулся в храм, будто бы для «углубления знаний», но на деле, чтобы восстановить репутацию и найти путь к другому «возвышению».
Флориан искал не истину любви, а выгодную партию. Он хотел найти ту, что будет достойна статуса и положения их семьи. Девушку с безупречной родословной, сильной святой силой и покорным нравом, которая станет украшением его дома и гарантом дальнейшего процветания рода. Благополучная женитьба — вот его истинная цель. Он рассматривал потенциальных невест, как коллекционер: оценивал крылья, ауру, связи, родословную. И в этом отборе не было места чувствам.
«Откуда мне знать?» — мысленно фыркнула я, и в памяти тут же всплыла та сцена.
Этот самовлюблённый обалдуй таскался за мной с первого дня моего появления в храме, словно тень, от которой невозможно избавиться. Он появлялся в коридорах, будто бы случайно, задерживался у дверей учебных залов, бросал многозначительные взгляды и сыпал комплиментами, от которых становилось тошно. Его улыбка была слишком широкой, а слова слишком сладкими, как пересахарённый сироп. Но в один день он допустил большую ошибку.
«Как же он тогда сказал… А, точно, помню дословно».
— С моей красотой каждая девушка льёт слёзы восторга, пока я трачу своё драгоценное время на тебя! Могла бы быть милее и благодарнее ко мне!
Но одно мгновение, и его напыщенная речь оборвалась криком боли. Он уже лежал на острых шипах роз, с мелкими ссадинами на лице, а я, не теряя ни секунды, быстро скрылась за углом, подальше от его компании и возмущённых возгласов.
С того дня прошло около трёх лет. Он был смертельно обижен. Настолько, что после того случая почти не обращал на меня внимания. Избегал встреч, отводил взгляд, если мы случайно сталкивались в коридорах. Я даже начала думать, что наконец‑то избавилась от его навязчивого присутствия. И вот теперь это внезапное приглашение от его подруги… Предложение, прозвучавшее спустя столько времени, казалось подозрительным. Что это? Попытка возобновить прежнее преследование под новым предлогом? Или чья‑то глупая шутка?
Я невольно усмехнулась, вспоминая его перепачканное листьями лицо и царапины от шипов.
«Он так быстро соскучился по розам?» — мелькнуло в голове с горьковатой иронией.
Конечно, как серафим он был поразительно симпатичен. Настолько, что даже раздражало. Длинные белоснежные волосы с лёгким пурпурным отливом на свету и завитках на концах, будто созданные для того, чтобы их касались восхищённые взгляды. Проникновенный бирюзовый взгляд, глубокий, как горные озёра, манил и одновременно настораживал. Нежные черты лица, безупречные и откровенно пухлые губы, слишком выразительные для мужчины, но именно они чаще всего вызывали вздохи восхищения у окружающих.
Он всегда был безупречно одет: мантия из тончайшего небесного льна, вышитая серебряными нитями, крылья аккуратно уложены, перья блестят, будто их только что омыли утренней росой. От него исходил тонкий аромат цветов. Не резкий, не навязчивый, а такой, словно он и впрямь родился с этим запахом, будто сам воздух вокруг него благоухал.
Видно было, как это всё очаровывало девушек. Они краснели, опускали глаза, перешёптывались за его спиной, а потом бросали на него робкие взгляды, полные восхищения. Он купался в этом внимании, впитывал его и отвечал улыбкой.
Но была у него одна проблема и она перечёркивала всё. Одним словом — пустышка, такая же, как и многие вокруг. За ослепительной внешностью не скрывалось ничего. Его душа напоминала зеркало: отражала то, что хотели видеть в нём другие, но сама по себе оставалась пустой. Самолюбие и прагматичность — вот его главный грех. Он жил своим обликом, как маской, за которой не было ничего настоящего. Нельзя строить жизнь на одном лишь отражении в чужих глазах, ведь если оно исчезнет, рухнет весь мир. И он, кажется, этого не понимал.
Так с ним у меня ничего и не задалось. Всё, что он предлагал так это роль в его спектакле, где я должна была восхищаться, подчиняться, блистать рядом с ним, как драгоценный камень в золотой оправе. Но мне всё же хотелось передать ему что‑то напоминающее о нашей прошлой связи:
— Передай ему, великодушная Агапия, что я не общаюсь с глупцами невидящего ничего дальше своего носа, – я ответила со спокойствием и даже с легкой улыбкой, но при этом дав понять, что меня это предложение не интересует.