После случившегося я вернулась домой и улеглась ждать Лейлу. Хорошо, что ожидание продлилось недолго. Вскоре она пришла, и мы весь вечер провели за готовкой, болтая обо всём на свете и смеясь над пустяками. В этих простых делах таилось особое счастье. Живя изо дня в день втроём, я привыкла к спокойным, наполненным светом дням. Они стали для меня тихой гаванью среди бурь большого мира.
Хотя появилась одна проблема, от которой на сердце порой становилось тяжело. Лейла стала уходить помогать по хозяйству в свою деревню, чтобы получать лучшую еду. Даже после таких серьёзных проступков её с любовью там принимали, встречали как родную. А я сидела дома: читала, убиралась, пыталась развивать хоть какие‑то навыки в святой силе, но всё без толку. Я по‑прежнему была слаба, и это бесило, терзало, заставляло стискивать зубы в бессильной злости.
В один из таких дней я проснулась, и на меня навалилась такая густая, вязкая лень. Лейлы с Арги снова не было. Дом стоял пустой, тихий, и эта тишина давила, отдаваясь в груди глухой тоской. Я провела почти всё время в кровати, пытаясь читать детектив, но строчки расплывались перед глазами, сливаясь в бессмысленные узоры. И тогда в голову пришла мысль прогуляться по лесу, так как летать было строго запрещено. Обидно, что в жизни всегда есть какие‑то запреты. Они словно невидимые стены, которые приходится обходить, искать лазейки, учиться дышать в тесном пространстве.
Быстро собравшись, я надела пышное платье и тонкие балетки, почти не ощущаемые на ногах. Посмотрев в зеркало перед выходом, я на мгновение замерла. Да, я стала выглядеть куда здоровее, чем в Ангелии: на лице играл красивый румянец, а кости больше не выпирали, как острые углы. При росте в сто семьдесят девять сантиметров набрать вес та ещё задача, и всё же теперь я не казалась себе той самой зубочисткой, о которой думалось с горькой усмешкой. Коротко улыбнувшись своему отражению, я вышла на улицу.
Дул прохладный ветер, развивая волосы лёгкими волнами, и в этом движении было что‑то освобождающее. Я шла по протоптанной дорожке, вглядываясь в знакомые до боли очертания деревьев, кустов, камней, и всё равно каждый раз восхищалась, как природа способна быть такой живой, такой насыщенной, словно она раскрашивала мир заново, не жалея самых ярких красок. Идя и напевая какую‑то мелодию, едва слышную, почти растворяющуюся в шелесте листвы, я вдыхала аромат свежей травы. Это было слишком прекрасно, и именно этого мне не хватало больше всего.
Так, раздумывая о красоте, которая прячется в самых простых вещах, я наткнулась на просторный луг. Он оказался до безумия знакомым, будто я видела его во сне тысячу раз, и теперь реальность наконец догнала грёзы. Соединив в голове пазл из расстояний и местности, я поняла, что это за место, и от осознания на душе стало ещё светлее.
«Похоже, сюда больше никто не прилетает».
Трава была высокая, густая, нигде не стоптанная. Между стеблями прорастали разные цветы: нежные, хрупкие, с лепестками, похожими на капли росы. Они кивали головками на ветру, будто приветствуя меня, и в их молчаливом поклоне было что‑то трогательное, почти священное.
Я тихонько начала идти по лугу, чувствуя, как тонкие травинки щекочут кожу и едва касаются крыльев. Волосы раздувал тёплый ветер, играя с ними, как с шёлковыми лентами, и в этот миг я почувствовала себя частью этого мира.
— Грейс!
От этого оклика моё сердце на несколько секунд замерло. Я резко подняла голову, оторвавшись от цветов, и в груди всё похолодело. Чуть дальше, по другую сторону луга, стоял Флориан. Он, похоже, только что вышел из леса. На нём была белая форма с голубыми прошивками, строгая и угловатая, больше похожая на военную, чем на одеяние служителя.
— О боже, Грейс, я так скучал и переживал! — с широкой, почти ослепительной улыбкой кричал Флориан, стремительно шагая ко мне.
— Не подходи ближе! — крикнула я, и голос мой дрогнул, выдав страх, который я пыталась спрятать. Ноги же будто приросли к земле.
— Прошу, Грейс, позволь мне обнять тебя. Клянусь, я безоружен!
— …
— Я всё это время искал тебя!
Мысли в голове метались, как перепуганные птицы, разрывая сознание на две половины. С одной стороны — безысходность, от побега, с другой — Флориан, тот самый Флориан, которого я когда-то знала. Но что за форма на нём? Что это значит?
— Что на тебе за одежда? — спросила я, и в голосе невольно прорвалась резкость, почти агрессия.
— А… Так вот чего ты боишься. Прости, что сразу не понял, — он виновато улыбнулся и, не медля, снял мундир. Под ним оказалась обычная рубашка.
— Я вступил в Орден Небесной Кары, но, честно, большую часть времени я только и делал, что искал тебя.
— Разве ты когда-то преследовал такие цели? — прошептала я, вглядываясь в его лицо.
— Как жизнь только не складывается, — он на секунду опустил взгляд, сурово, будто разглядывая что-то, а потом снова поднял глаза и тихо, но твёрдо спросил, — Теперь ты позволишь подойти ближе?
Я молчала. В груди всё сжималось, и я понимала: если откажусь, он всё равно сделает по-своему. И от этого бессилия становилось ещё страшнее.
— Можешь, — прозвучало едва слышно.
Он тут же расплылся в радостной улыбке и почти бегом приблизился, чтобы крепко обнять. Его руки стиснули мои плечи, и я почувствовала, как его тело слегка подрагивает. Потом он отстранился и принялся осматривать меня с ног до головы, будто проверяя, целая ли я, настоящая ли.
— Фух… Хорошо, что ты не ранена. А то пришлось бы устроить геноцид, — попытался пошутить он.
— Это точно того не стоит, — тихо отозвалась я, стараясь не встречаться с ним взглядом.
Мы немного помолчали. Флориан не сводил с меня глаз, сияя счастливой, чуть ли не восторженной улыбкой. А я не могла выдержать этого взгляда и всё время отворачивалась, пряча глаза.
— Что ты собираешься делать? — наконец тихо спросила я, поднимая на него взгляд лишь на мгновение.
— Как что? Вернёмся в Ангелию…
— Что?! Хочешь моей смерти?! — я резко отпрянула, сделала пару торопливых шагов назад, и земля будто ушла из-под ног.
— Что? О чём ты говоришь?
— А ты сам не знаешь?! — голос сорвался на крик. — Пока ты отмалчивался, может, и не заметил, что меня ждёт смертная казнь!
— Подожди, Грейс, ты меня не дослушала.
— Меня снова хотят вернуть туда, где вся моя жизнь была одним сплошным кошмаром!
— Грейс! Я люблю тебя, Грейс!
Эти слова ударили, как раскат грома в тишине. В голове зазвенело, мир на миг расплылся, и мне отчаянно не хотелось верить.
— Что?.. Что ты только что сказал? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и недоверия.
— Я люблю тебя, Грейс, — он взял мои руки, сжал их так крепко, что стало почти больно. — Будь моей женой. Я подарю тебе прекрасную жизнь в Ангелии, а про казнь забудь раз и навсегда.
— Нет, нет, нет… — эти слова крутились в голове, как проклятие, и я повторяла их про себя снова и снова, пытаясь удержать рассудок.
— Это правда, клянусь тебе. Ты будешь самым прекрасным херувимом во всём царстве.
— Этого хочешь ты, а не я! — я резко вырвала руки и попятилась назад.
— Но я твоё единственное спасение!
На лице Флориана мелькнула нервная улыбка, которая тут же исказилась, а голос начал срываться, переходя в истерический крик:
— Даже не смей мне что-то говорить про спасение! Ты трус! — закричала я, стараясь перекричать его, и ткнула в него пальцем.
— Ах ты… сволочь! — рявкнул он, и в его глазах вспыхнула ярость.
В следующий миг он схватил мои запястья, с силой дёргая к себе, пытаясь повалить. Я извивалась, царапалась, кричала всё громче, но голос тонул в шуме собственной паники.
— Я не выйду за такого никчёмного серафима, как ты! — выкрикнула я, и слова оборвались, потому что Флориан резко схватил меня за лицо, удерживая почти на уровне рта. Его сильные руки тянули меня вниз, к земле, а в глазах сверкала безумная, пугающая решимость.
— Ладно, Грейс. Если ты не хочешь по-хорошему, я насильно сделаю тебя своей женой!
Его холодные пальцы коснулись воротника, начали дёргать, развязывать ленту. Он наклонился к моей шее, стал целовать ключицу, и от этой близости, такой чужой и пугающей, меня затопила волна ужаса и ярости.
«Если бы я был верующим, то моим Богом была бы ты…»
Я стиснула зубы и резко раскрыла рот и со всей силы прокусила его ладонь. На губах остался солоноватый привкус крови, и на секунду мир замер.
— Ай! — Флориан отпрянул, схватившись за руку, лицо его исказилось от боли и ярости. Но я не дала ему опомниться. Собрав всю злость и страх, я со всей силы ударила его ногой в промежность.
Он согнулся пополам, уткнулся головой в землю и застонал, жалобно и беспомощно. Не дожидаясь, пока он придёт в себя, я бросилась бежать. Одна балетка слетела с ноги, но я даже не замедлилась. Ветви хлестали по телу, трава цеплялась за подол, но я не чувствовала ничего, кроме необходимости быть подальше отсюда.
Этот момент странным образом напомнил тот самый сон, который преследовал меня ночами: бесконечный бег, паника, ощущение, что за спиной всегда кто-то есть. В горле горело, как от огня, каждый вдох давался с трудом, ноги налились тяжестью и болью, но я продолжала бежать. Только вперёд. Не оборачиваясь.
Дом. Наконец я увидела его. Забежав внутрь, я с грохотом захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Ноги больше не держали, и я медленно сползла на пол, оседая у порога. Впервые за долгое время мне снова стало по-настоящему плохо. Слёзы, которые я так долго сдерживала, прорвались наружу и покатились ручьями, обжигая щёки.
Мне было страшно. Не просто тревожно, а по-настоящему, до дрожи, до темноты перед глазами. И в этой темноте я осталась одна, прислушиваясь к тишине, которая вдруг стала слишком громкой.
Лёжа в постели, я услышала, как со скрипом открывается дверь. С первого этажа донёсся громкий, такой родной и жизнерадостный голос:
— Мы дома!
Это была Лейла. Моя любимая, неунывающая Лейла, способная одним своим появлением разогнать даже самую густую тьму.
— Сегодня нам дали такую приправу к мясу — надо будет обязательно что‑нибудь приготовить, — она начала подниматься по лестнице, и каждый её шаг отдавался в тишине дома. — Но мои ноги просто гудят: пришлось сегодня собирать ягоды на поле. Столько корзин перетаскала.
Я не ответила. В груди всё сжалось, и я лишь плотнее закуталась в одеяло.
Поднявшись в комнату, Лейла замерла на пороге, а потом медленно подошла и встала рядом. Я не видела её, но кожей чувствовала этот пристальный, чуть озадаченный взгляд. Даже сквозь тяжёлые складки одеяла я ощущала эту тишину, наполненную её беспокойством.
— А чем занималась наша непостижимая Грейс? — наконец спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко.
Моё лицо вдруг оказалось на свету. Одеяло медленно сползло с головы. Передо мной возникло лицо Лейлы: сначала озадаченное, полное ожидания какой‑нибудь обычной истории про прогулку или чтение, но уже через пару секунд её глаза расширились, а в них вспыхнул настоящий ужас.
— Откуда у тебя кровь на губах?! Ты сейчас выглядишь, как чёртов вампир! — выкрикнула она.
— Оставь меня, пожалуйста, — прошептала я, торопливо пытаясь отвернуть лицо, чтобы она не видела этой слабости, не видела, как дрожат мои губы.
— Эй, Грейс, расскажи мне всё, — уже тише, почти шёпотом сказала Лейла. Она опустилась на край кровати и, не спрашивая разрешения, бережно положила свои тёплые ладони мне на щёки, заставляя посмотреть на неё.
И я не выдержала. Сама того не замечая, я снова разрыдалась, и слёзы покатились по щекам, перекатываясь на её пальцы, оставляя на них солёные дорожки. Мне снова стало ужасно плохо.
В этот вечер Лейла просто сидела рядом, гладила меня по волосам, шептала какие‑то тихие, ничего не значащие, но такие нужные слова, пока рыдания не стали тише. А потом, когда в комнате сгустились сумерки и тени легли на стены мягкими полосами, я начала рассказывать. Сначала она была зла. Я видела, как в её глазах вспыхивает огонь, как она стискивает кулаки, будто готова прямо сейчас сорваться и пойти разбираться с Флорианом. Но постепенно эта ярость сменялась чем‑то другим. Она не говорила пустых утешений, не пыталась заставить меня забыть, а просто была рядом, позволяя мне выплакать всю ту боль, что копилась внутри.
А мне после этого вовсе не хотелось никуда выходить и что‑либо делать. Даже мысль о том, чтобы встать, одеться, выйти за порог, казалась невыносимой.
Моя жизнь будто остановилась, замерла на этой точке, и дни тянулись медленно, как густая смола, склеивая между собой часы тишины и тоски.