Ориэль оглядела комнату быстро, но внимательно, по‑хозяйски. Я сразу поняла: она уже мысленно распланировала уборку, расставила в уме приоритеты и прикинула, с чего начнёт. Но вместо того чтобы тут же взяться за дело, она поставила небольшую корзинку на стол. Я её даже не замечала до этого момента.
— Я набрала священной воды из горных истоков рядом с усадьбой, — начала Ориэль, аккуратно выставляя вещи из корзины, — и принесла засушенные сухари с приправой. А ещё я взяла твои любимые фрукты — инжир и сочные груши. Возвышение, конечно, важно, но голодный желудок ещё важнее.
— А‑ха‑ха, — я дала вырваться небольшому смешку, — ты совсем не изменилась. Всё так же ставишь еду выше любых церемоний.
Ориэль подмигнула мне.
— Конечно, ведь накормить госпожу — это главное. А возвыситься можно и с полным желудком, верно?
Она разложила всё на небольшом подносе: прозрачную воду в хрустальном кувшине, аккуратно сложенные сухари, несколько ломтиков инжира и две груши с бархатистой кожицей. Движения её были аккуратные, когда она заботилась обо мне.
— Спасибо, Ориэль. Правда, спасибо. Не только за еду… За то, что ты здесь.
— Где же мне ещё быть, моя хорошая? Я же обещала всегда быть рядом, помнишь? Ещё когда ты была совсем крошкой и боялась засыпать без моей колыбельной.
Воспоминания снова нахлынули: как она сидела у моей кровати, гладила по голове, рассказывала истории о звёздах и ангелах. Как прятала для меня сладости, когда мать запрещала сладкое. Как учила читать по старым книгам в библиотеке, шепча пояснения тихим голосом…
— Помню. И я рада, что ты сдержала обещание.
После этих слов Ориэль интенсивно похлопала меня по плечу:
— Ну‑ка, садись. Давай перекусим немного, а потом начнём готовиться.
Я кивнула, усаживаясь за маленький столик, который уже очень давно не использовала. Впервые за долгое время мне стало по‑настоящему спокойно.
Потом весь день мы провели за тщательной уборкой, параллельно вспоминая теорию священных сил. Воздух наполнился запахом влажной ткани, свежего воска для полировки и едва уловимым ароматом сухих трав, которые Ориэль рассыпала по углам, чтобы очистить пространство от дурных мыслей, как она пояснила с улыбкой.
Так как я была ещё не способна нормально двигаться, большую часть работы выполняла Ориэль. Она ловко передвигалась по комнате: вытирала пыль с полок, аккуратно расставляла книги в строгом порядке, взбивала подушки и перестилала покрывало на кровати. При этом она то и дело оборачивалась ко мне и задавала вопросы так, будто я была на экзамене. В этом плане она оказалась строже любого учителя.
— Назови три основных источника священной силы, — требовательно спрашивала она, протирая зеркало.
— Сила рода, мудрость души и опыт духа, — тихо отвечала я, стараясь сосредоточиться.
Ориэль кивала, одобрительно улыбаясь:
— Хорошо, хорошо. А теперь расскажи мне о семи ступенях духовного восхождения. Не пропускай ни одной!
Я перечисляла, вспоминая каждое слово из уроков, а она время от времени вставляла замечания:
— Да, верно, но помни, на третьей ступени важно не просто произнести слова, а почувствовать, как энергия проходит через тебя. Иначе обряд будет пустым.
После теории мы перешли к практике: вслух читали молитвы, тщательно прорабатывая каждое слово, интонацию и паузу между фразами. Ориэль следила за тем, чтобы я правильно держала руки, ровно дышала и не сбивалась с ритма. Мы обсуждали последовательность действий на церемонии: когда склонять голову, когда поднимать взгляд к небу, какие жесты сопровождают каждую молитву.
Сделав все дела, Ориэль удовлетворенно оглядела комнату. Теперь она сияла чистотой, а воздух стал свежее. Няня заварила травяной чай. Его аромат, терпкий и успокаивающий, сразу напомнил мне детство, когда она поила меня таким же после долгих прогулок. Затем она принесла из своей комнаты ещё одно кресло. Мы уселись с ней снова за столик после тяжёлого дня, поставив между собой чашку с чаем и небольшую тарелку с остатками сухарей.
Как оказалось, Ориэль узнала про наказание и примчалась сюда сразу же. Она осуждала этот поступок матери, даже откровенно показывая недовольство. Но, взяв себя в руки, она глубоко вздохнула и решила задать один вопрос:
— Что такое могло произойти, чтобы госпожа Селеста поступила так? — в её голосе звучала не просто любознательность, а тревога, смешанная с недоумением.
— Это из‑за отца, — тихо ответила я, опустив взгляд.
После этого в комнате повисла тишина. Глаза Ориэль опустились вниз, и она аккуратно покачала головой, словно пыталась осмыслить услышанное и уложить это в рамки своего понимания.
Я видела, как на её лице сменяются эмоции: сначала шок, затем глубокая печаль. Она медленно подняла взгляд, и в нём читалось столько невысказанных слов.
— Ах, дитя моё… — прошептала она. — Прости, что заставила тебя это произнести. Я и забыла, как сильно тень твоего отца до сих пор нависает над вашим домом.
Я подняла глаза и встретила её взгляд. Для меня было это всё загадкой. Я толком не помнила своего отца, ведь была совсем крохой, а от матери никогда не было нормальных объяснений.
— Ты ведь не знаешь, — продолжила Ориэль, и голос её зазвучал мягче, — но твой отец был добрым человеком. Не таким, каким его хочет видеть госпожа Селеста. Он учил тебя состраданию, учил видеть свет даже там, где его нет. И ты унаследовала это от него.
Я сглотнула ком в горле.
— Но мама считает иначе. Для неё он ошибка прошлого, пятно на репутации рода.
Ориэль вздохнула, и на мгновение её взгляд устремился куда‑то вдаль, будто она видела сквозь стены, в те дни, когда отец ещё был жив.
— Она боится, — тихо сказала няня. — Боится, что ты станешь похожа на него. Потому что тогда ей придётся признать, что в нём было что‑то настоящее. А это значит признать и свои ошибки. Ведь её отношение к нему было жестоко, — голос Ориэль дрогнул. — Она делала вид, что его не существует. А он… бегал с тобой на руках, отдавал всё свободное время семье. Помнишь, как он учил тебя летать?
Я не могла произнести и слова.
— Его любовь была священной, — продолжила Ориэль, и на глазах у неё выступили слёзы. — Не потому, что он был херувимом, а из‑за светлости души. И чтобы защитить тебя, он отправился на войну.
Она замолчала на мгновение, потом тихо заговорила снова:
— Перед уходом он пришёл ко мне и сказал: «Пожалуйста, побереги мою единственную и прекрасную дочь». Я пообещала. В тот день я последний раз видела его.
— Он был хорошим человеком, — прошептала я.
— Великим, — поправила она. — И ты его продолжение. Его свет живёт в тебе. Пока ты помнишь, он не ушёл по‑настоящему.
Я подняла взгляд:
— Я буду помнить. Буду достойна его памяти.
— Он бы гордился тобой.
Мы ещё немного поговорили, перебирая одни и те же доводы, а потом наконец решили разойтись спать. Завтра с утра снова подготовка, снова гонка против времени, так что сон был не роскошью, а необходимостью. Я устало переоделась в сорочку и, несмотря на тяжесть в веках, всё‑таки взялась за книгу.
Целую неделю мы изматывали себя подготовкой к возвышению. Дни тянулись, как резина: однообразные, выматывающие, заполненные бесконечными чтениями и тревожными мыслями. Рутина, да и только. Но был среди них один вечер. Единственный, который хорошенько подпортил мне настроение.
***
Раздался тихий, осторожный стук в дверь. Первая мысль, мелькнувшая в голове: «Ориэль, наверное, что‑то забыла у меня в комнате». Я уже готовилась ко сну, и мой вид явно не предназначался для чужих глаз. Босиком, едва касаясь прохладного пола, я быстро подошла к двери и потянула ручку на себя.
— Ориэль, ты что‑то забыла? — спросила я, ещё не успев разглядеть гостя.
Дверь распахнулась настежь и передо мной предстала картина, которую я меньше всего ожидала увидеть в тот вечер. Напротив стоял Флориан. В руках он держал букет светлых лилий. Их нежные лепестки излучали мягкий свет в полумраке коридора. На нём была священная мантия. Видимо, он только что завершил молитву. Его взгляд на мгновение скользнул по мне и тут же вспыхнуло смущением. Даже на его ушах виделся розовый оттенок. Пытаясь спрятаться от увиденного, он поспешно прикрыл лицо букетом.
— Боже, Грейс, прикройся, пожалуйста, — прозвучало из‑за лилий чуть хрипловато, с ноткой растерянности.
Ошеломлённая, я машинально захлопнула дверь. Сердце забилось чаще, щёки вспыхнули. Несколько секунд я стояла, пытаясь осознать происходящее, а затем бросилась к шкафу, схватила первый попавшийся платок и накинула его на плечи, прикрывая верх сорочки. Глубоко вдохнув, я снова открыла дверь. Флориан всё так же стоял на пороге.
— Что тебя привело в столь поздний час? — мой голос прозвучал твёрже. — Особенно в женские покои херувима… Другие могут истолковать это неправильно.
Флориан слегка вздрогнул, но не отступил. Его пальцы крепче сжали стебли цветов, а взгляд на мгновение метнулся в сторону, будто он искал нужные слова в полумраке коридора.
— Я… я просто хотел извиниться перед тобой, — произнёс он наконец, запинаясь, и протянул букет. — И вручить этот скромный подарок…
— Меня не интересуют цветы, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — За что ты хочешь извиниться?
Он глубоко вдохнул, словно набираясь смелости, и тихо, но отчётливо произнёс:
— Я всё знаю.
По моей коже пробежали ледяные мурашки. Воздух будто сгустился, а время на мгновение остановилось. Я снова погрузилась в те ужасные воспоминания той ночи. В ушах зазвучали глухие удары плети, эхом отдаваясь в тишине. Шрамы на спине, зажившие внешне, вдруг заныли с новой силой. Дыхание перехватило, колени ослабли — мне стало тяжело держаться на ногах. Я вцепилась пальцами в край дверного косяка, чтобы не потерять равновесие. Я так отчаянно пыталась забыть, стереть из сознания всё, что произошло тогда. Но тело помнило. Оно помнило всё: боль, страх, унижение.
— Мне нужен воздух… — почти задыхаясь, прошептала я, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться по краям.
Флориан, не теряя ни секунды, взял меня за руку. Он без слов повёл меня прочь из душного коридора. Мы быстро прошли по длинному пристрою и вскоре достигли балкона. Флориан распахнул тяжёлые двери и осторожно провёл меня к перилам, поддерживая за локоть.
Я оперлась на перила и глубоко вдохнула. Воздух был пропитан ароматами ночи: едва уловимой свежестью росы, горьковатым запахом далёких трав и лёгкой сладостью распустившихся цветов из сада внизу. Здесь было особенно прохладно. Лёгкий ветерок коснулся моего разгорячённого лица, играя прядями волос. Мои босые ноги ощущали ледяную плитку, кожу покалывало от резкого перепада температуры. Однако уходить не хотелось. Передо мной раскинулся вид сада: фонари вдоль дорожек отбрасывали золотистые круги, а силуэты деревьев казались таинственными стражами тишины. В вышине мерцали холодные звёзды, далёкие, но удивительно спокойные.
Я закрыла глаза на мгновение, позволяя ночному покою проникнуть в душу. Дыхание постепенно выравнивалось, а тяжесть в груди понемногу отступала. Мир снова обретал чёткие очертания и вместе с ним возвращалась способность думать.
— По твоей реакции мои догадки подтвердились, — произнёс Флориан и тоже облокотился на перила, скрестив руки на груди.
Его длинные светло‑пурпурные волосы, собранные в хвост, развивались на ветру. Он смотрел вдаль, отчего взгляд стал ещё серьёзнее обычного, словно он заново перебирал в уме все детали головоломки.
— Какие же были твои догадки? — спросила я с лёгкой насмешкой, стараясь скрыть нарастающее беспокойство.
Флориан медленно повернул голову ко мне. В свете далёких фонарей в его бирюзовых глазах виделись тёмные блики.
— В тот день, после разговора с твоей матерью, Агапия и её подруги из окна комнаты видели, как тебя ведут по коридору в сторону алтаря, — начал он негромко. — Конечно, первой мыслью было, что тебя повели выслушать выговор от первосвященника. Вроде ничего необычного.
Он сделал паузу, провёл рукой по растрепавшимся волосам и продолжил:
— Но была и другая мысль. Не все знают, что под алтарём находится зал покаяния. Я слышал о нём от отца. Тёмное, глухое место, куда отправляют лишь за самые серьёзные проступки. Сам я там никогда не был, но ты дала понять, что это не миф. А когда тебе запретили покидать покои, всё встало на свои места. Это точно был не выговор. Что там произошло, Грейс?
— Всё то, что делают с обычными провинившимися, — спокойно ответила я.
— Поэтому я и пришёл извиниться, — Флориан слегка опустил голову. — Я никогда бы не подумал, что разговор с госпожой Селестой примет такой оборот…
— Тут нет твоей вины, — я покачала головой. — Это мне стоило больше помалкивать. Может, в этом и есть плюсы: сейчас я чувствую себя намного лучше, чем могла бы.
— Это хоть как‑то меня успокаивает, — он выдохнул с явным облегчением.
Мы простояли какое‑то время в тишине. Ночной сад внизу дышал покоем: шелест листьев, далёкие звуки сверчков, мерцание звёзд над кронами деревьев. Время было позднее, и прохладный воздух уже начинал пробирать до костей. Я поёжилась и решила возвращаться в покои.
— Так уж и быть, я приму твой букет, — я взяла цветы, вдохнула тонкий аромат лилий и насмешливо поклонилась. — А теперь, о благородный Флориан, я отправляюсь в свою постель. И вам советую последовать моему примеру, ведь, уже через пару часов утренняя молитва.
— Грейс, — он легко усмехнулся, — не говори так больше. Я всего лишь серафим.
— Всего лишь серафим… — я сделала преувеличенно удивлённое лицо. — Да уж, скромности тебе не занимать, это точно.
— Уж извини, какой родился, — он ответил язвительной улыбкой.
— Ладно‑ладно, спокойной ночи, цветочек.
Я развернулась и уже собиралась открыть дверь балкона, когда его голос остановил меня:
— А что ты думаешь по поводу замужества?
Вопрос прозвучал неожиданно громко в ночной тишине, эхом отдавшись в сознании. Я резко повернула голову к Флориану. В свете далёких фонарей его взгляд снова стал холодным, пронзительным. Но страха больше не было: всё, что могло напугать, уже случилось.
— Я хочу сначала насладиться жизнью, — ответила я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Почувствовать её вкус, увидеть мир, понять себя… А потом уже запечатывать свою свободу.
После этих слов я не стала ждать ответа. Молча кивнула, повернулась и шагнула внутрь, плотно закрыв за собой балконную дверь.