— Доброе утро, госпожа Грейс…
Голос прозвучал мягко, будто донёсся сквозь туман сна. Я с трудом разомкнула тяжёлые веки и увидела перед собой силуэт монахини. В тот же миг сознание прояснилось. Я вспомнила, что сегодня тот самый день. Не теряя ни секунды, я поднялась с кровати, чувствуя, как прохладный воздух касается кожи сквозь тонкую ткань ночной сорочки.
— Здравствуйте, — произнесла я, стараясь унять лёгкую дрожь в голосе. — Вы будете заниматься моей подготовкой?
Монахиня склонила голову и поклонилась:
— Да, госпожа. Положитесь на меня.
Её голос звучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась уверенность, от которой стало чуть спокойнее.
— Хорошо. С чего мы начнём?
— После молитвы можете проходить в ванну, — она едва заметно кивнула в сторону ванной комнаты. — Я всё подготовлю.
— Поняла, — коротко ответила я.
Монахиня развернулась и бесшумно вышла. Я подошла к окну. Тяжёлые занавеси были чуть раздвинуты, и сквозь них пробивались первые лучи рассвета. Соединив руки у лба, я закрыла глаза и тихо прошептала:
«Великие боги и Святая Ангелия, дайте мне сил сегодня…»
Слова звучали в тишине комнаты, словно эхо. Молитва вышла короткой, времени действительно было в обрез. Где‑то вдалеке, за стенами храма, уже слышались первые шаги и приглушённые голоса. Небеса ждали.
Через пять часов все начнут собираться на площади: сначала приветствие гостей, а затем мой выход. Воздух уже наполнялся ожиданием, словно перед грозой. Я глубоко вдохнула, ощущая, как сердце бьётся чуть чаще обычного, и твёрдо решила: нужно сразу задать верный темп. Сегодня каждый шаг должен быть идеальным.
В ванне монахиня действовала с почти механической точностью. Она старательно вычёсывала каждую волосинку, распутывая пряди с такой сосредоточенностью, будто выполняла какой‑то священный обряд. Тёплая вода с травяными настоями мягко обволакивала кожу, а лёгкие прикосновения к крыльям должны были дарить расслабление. Но что‑то было не так.
Хоть её движения оставались аккуратными, в них проступала странная, едва уловимая жёсткость. Расчёска чуть сильнее надавливала на кожу головы, пальцы на мгновение задерживались у корней волос, не больно, но ощутимо. В этом не было явной грубости, лишь затаённая напряжённость, будто она неосознанно выплёскивала какую‑то давнюю досаду.
Я не стала заострять на этом внимания. Скорее всего, она, как и все, не видела во мне ничего достойного. Взгляд её, когда случайно встречался с моим в зеркале, был пустым и отстранённым.
«Да и плевать мне», — мысленно бросила я, стискивая зубы.
Пока мы ждали, когда просохнут волосы и крылья, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, падающими с перьев на каменный пол.
— Вы никогда не устаёте от этих ритуалов? — неожиданно спросила я, нарушая молчание.
Монахиня на мгновение замерла, затем продолжила аккуратно вытирать перья мягкой тканью.
— Ритуалы дают порядок, — ответила она наконец, не поднимая глаз. — Порядок — это покой. Покой — это служение.
— А если порядок душит? — я чуть повернула голову, ловя её отражение. — Если он не даёт дышать?
Она на секунду остановилась, и в этом кратком замешательстве я уловила уже не агрессию, а, скорее, тень усталости. Но уже в следующее мгновение её лицо вновь стало бесстрастным.
— Тогда, — произнесла она всё тем же тоном, — нужно научиться терпеть. Или перестать дышать вовсе.
Диалог больше не клеился, да и желание продолжать его у нас обеих пропало совершенно. Мы погрузились в тяжёлое молчание, нарушаемое лишь редкими вздохами и отдалёнными звуками за окном.
Она неторопливо собрала переднюю часть волос, аккуратно заколола их изящной шпилькой, оставив остальную массу локонов свободно ниспадать по плечам. Волосы переливались всеми оттенками света в бликах утреннего солнца. Они, то вспыхивали тёплым янтарём, то мерцали холодным серебром.
Самое сложное началось, когда пришло время надевать платье. Сдавливающий корсет безжалостно сковывал движения, не оставляя и намёка на свободный вдох. И всё же, едва я оказалась в платье, тяжесть корсета перестала иметь значение: ослепительная красота мгновенно перевесила все неудобства. Оно было поистине волшебным: сияющая белизна ткани напоминала первый снег в лучах рассвета, а тончайшее кружево, словно морозные узоры. Длинный рукав изящно облегал руки, а ровный шов вдоль плеч строго, но элегантно скрывал декольте, придавая облику благородную сдержанность. На спине располагались особые вырезы для крыльев. Однако высовывать их слишком явно было нельзя: это нарушило бы гармонию образа. Платье доходило до самого пола, не отличаясь чрезмерной пышностью, но в нём было что‑то неуловимо божественное.
Белоснежная фата шла до самого пола, образуя хвост сзади по платью и крыльям. Её край, украшенный крошечными бриллиантами и тонкой тканью, невольно закрывал глаза. Приходилось слегка наклонять голову или осторожно отводить ткань в сторону, чтобы разглядеть хоть что‑то сквозь эту сверкающую завесу. Также было и кружевное ожерелье, усыпанное такими же крошечными бриллиантами, словно роса на паутине, мягко облегало шею. Камни переливались в свете, отбрасывая тонкие блики на кожу.
— Вы готовы, госпожа. Можете взглянуть в зеркало, — мягко произнесла монахиня и указала рукой на высокое зеркало.
Я медленно повернулась и взглянула в зеркало. Передо мной стояло создание бог. Не просто женщина, а воплощение небесной красоты. Я видела не себя привычную, а кого‑то нового: величественного, почти недосягаемого. Всё слилось в единый образ, в котором было что‑то от древних богинь, от чего‑то вечного и прекрасного.
Но внезапно, словно удар из глубин памяти, в моей голове проявился образ той девушки из сна: её тревожный взгляд, полустёртые черты лица, едва уловимый голос, который я так и не смогла разобрать. Тревога возросла, сердце забилось чаще, а дыхание резко сбилось. Холодный пот выступил на висках, и в глазах начало темнеть. Очертания зеркала, фигуры монахини, блеск бриллиантов — всё поплыло.
Монахиня, заметив моё состояние, осторожно подхватила меня за рукав и встревоженно спросила:
— Всё в порядке?
— Да‑да, не переживайте, — поспешно ответила я.
Вдохнув, я постаралась приглушить вихрь мыслей, унять дрожь в пальцах и собраться с силами. Медленно моргнула, сосредоточилась на дыхании. Постепенно мир обрёл чёткость. Я выпрямилась, расправила плечи и едва заметно кивнула самой себе.
Площадь Уриила.
— Добро пожаловать, господа Самаэля. Мы искренне рады приветствовать вас, — произнёс добродушный священник с тёплой улыбкой, слегка склонив голову.
— Благодарю вас. Меня зовут Мейнард, я руководитель лучшей группы, — мужчина с достоинством поклонился, и все юные демоны, стоящие позади него, синхронно повторили жест.
— Рад знакомству. Меня зовут Тови, я священник храма Верити, — ангел с мягкой улыбкой начал представляться, его голос звучал спокойно и открыто. — Я один из воспитанников той, в честь кого устроено это событие. Именно я предложил благословенной свите пригласить вас.
— Тогда мы в долгу перед вами, — Мейнард слегка улыбнулся, и в его взгляде промелькнуло искреннее уважение. — Нечасто удаётся увидеть такое чудо света, особенно после войны.
— Согласен, — Тови глубоко вздохнул, и в его глазах отразилась тяжесть пережитого. — Многие не поддерживали эту войну, и теперь мы все хотим оставить вражду в прошлом. Все устали от этого.
— Мы разделяем с вами эти чувства, — твёрдо ответил Мейнард.
— Тогда давайте насладимся церемонией, — Тови мягко указал рукой в сторону трибун. — Ваши места на первых рядах. Я постарался, чтобы юноши и мисс смогли лучше всё увидеть.
— Спасибо вам, ваше святейшество, вы очень добры, — преподаватель засветился от радости.
— Я рад, что вам всё нравится, — священник тоже улыбнулся. — Можете проходить на свои места, а мне нужно идти готовиться к молитве. Извините, что покидаю вас.
— Хорошо‑хорошо, не буду вас больше задерживать, — Мейнард учтиво кивнул, давая понять, что понимает важность момента.
Вся свита демонов заняла первые два ряда трибун перед площадью. Юные демоны, ещё не утратившие юношеской порывистости, переглядывались между собой, но под строгим взглядом Мейнарда тут же принимали чинный вид.
Вокруг, на остальных трибунах, расположились ангелы всех сословий: от юных послушников до почтенных стражей с сединой в волосах и мудрым взглядом. Их белоснежные одеяния переливались в свете утреннего солнца. В верхней ложе появились высшие троны и серафимы. Среди них выделялась одна женщина‑херувим: её белоснежные аккуратно уложенные локоны лежали на плечах, а глаза, глубокие и бездонные, отражали безразличие. Они с серьёзными лицами обсуждали предстоящую церемонию: шептались, кивали, изредка обменивались короткими фразами.
Выше над трибунами расположился ангельский хор. Певчие замерли в безупречном строю, их голоса пока безмолвствовали, но в воздухе уже витала предвкушаемая мелодия. Сама тишина была наполнена музыкой, ждущей своего часа.
В центре площади возвышался амвон*, полностью выполненный из серебра с золотыми гравировками. Искусно вырезанные узоры изображали древние символы мира и единения.
(Амвон— сооружение в пространстве наоса храма, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей.)
Все были облачены в парадные одеяния. Драгоценные камни сверкали на тканях, кружева ложились идеальными складками, перья и ленты добавляли торжественности. Толпа замерла в ожидании предстоящего: в каждом взгляде читалось волнение, в каждом вздохе надежда увидеть чудо.
— Слишком много шума, — с усмешкой произнесла Андриенна. — Из‑за одного ангела собрали всю Ангелию.
— Ты можешь хоть сейчас быть немного спокойнее? — раздражённо спросил Риан, облокачиваясь на перила локтями и хмуро оглядывая толпу.
— Нет, не могу, — фыркнула Андриенна. — Меня заставили одеться будто монашку. Мне никак не идут платья в пол!
— А мне, наоборот, нравится, — с самодовольной улыбкой произнёс Сибарит, поправляя манжету рубашки и демонстративно зачёсывая волосы. — В этом наряде я стал ещё больше секси.
— Твои шутки заставляют меня всё больше хотеть врезать тебе, — злостно произнесла Андриенна, сверкнув глазами.
— Да ладно тебе, расслабься, — махнул рукой Сибарит. — Видишь, какая вокруг прекрасная атмосфера? Дай порадоваться хоть немного.
— Меня раздражает такое количество света, — Андриенна прищурилась, прикрывая глаза ладонью. — Как и все эти ангелочки со слащавыми улыбками.
— Ой, ну и сиди с таким настроением, — Сибарит театрально вздохнул. — Зато мы с Рианом полюбуемся.
— Ага, — холодно произнёс Риан, не отрывая взгляда от площади.
Пока друзья беседовали, раздался громкий, гулкий звон колоколов. Звук прокатился над площадью, словно волна, и мгновенно воцарилась тишина. Все присутствующие замерли, встали и приняли торжественное положение.
— Встали все! — грозно произнёс Мейнард.
Демоны послушно выполнили приказ руководителя. На площадь величественно вышел первосвященник. Седой мужчина с тремя парами крыльев, их белоснежные перья мерцали в свете утра. Он был облачён в благородный халат из тяжёлого шёлка, расшитый золотыми и серебряными нитями. Его облик внушал почтение: строгое лицо, прямой взгляд и осанка, выдающая многовековой опыт. Он остановился у серебряного амвона, окинул взглядом собравшихся и громко, внятно произнёс:
— Здравствуйте, все существа, пришедшие на церемонию возвышения. Благодарим вас за дань уважения к этой древней традиции. Перед началом попрошу всех ангелов помолиться на благословение Божье и принять сидячее положение. Во время основной части церемонии строго запрещено каким‑либо образом мешать или срывать происходящее. Прошу отнестись с должным уважением. Спасибо за понимание. Начнём молитву.
Пожилой мужчина скрестил руки и прислонил их ко лбу, склонив голову. Все послушно последовали его примеру. Начались молитвы. Воцарилось глубокое молчание, нарушаемое лишь шёпотом молитв и лёгким шелестом одежд. Демоны просто стояли, не смея нарушить священный ритуал, даже Андриенна на мгновение затихла, невольно поддавшись торжественности момента.
После молитвы первосвященник величественно взошёл на возвышенность и с почтительным поклоном возложил тяжёлую книгу в кожаном переплёте на серебряный амвон. Его рука медленно поднялась, а затем резким, властным движением он сжал руку в кулак, и в тот же миг воздух дрогнул.
Зазвучал ангельский хор, мощно, торжественно, с такой неземной силой, что, казалось, его песнопения могли проникнуть сквозь толщу земли и достичь самых глубин подземелья Диаболоса. Голоса сплетались в единую мелодию, наполняя пространство вибрацией, от которой едва заметно дрожали трибуны.
На площади начала проявляться ангельская печать: сначала едва заметное сияние у основания амвона, а затем плавные линии пустились по всей площади. Они разрастались, переплетались, складываясь в древний символ единения небес. Голубоватое свечение окутало площадь, отбрасывая призрачные блики на лица присутствующих. Все взгляды были прикованы к этому чуду. Кто‑то затаил дыхание, кто‑то перекрестился, а юные демоны с широко раскрытыми глазами ловили каждое мгновение происходящего.
Сквозь могучее звучание хора стала пробиваться молитва первосвященника. Его низкий, глубокий голос звучал размеренно:
— О, боги, о великие, внимающие с высот своих чертогов! В этот священный миг мы обращаемся к вам с чистым сердцем и открытой душой. Услышьте нас, услышьте всех — ангелов и демонов, стражей и послушников, юных и мудрых. Даруйте нам своё благословение, о светочи небесные. Пусть сила ваша прольётся на эту землю, как первый весенний дождь, оживляющий всё сущее.
Просветите наши умы, смягчите сердца, направьте нас на путь истинный. Пусть печать, явленная ныне, станет символом нерушимой правды.
О, великие, примите нашу молитву и даруйте нам свою благодать. Да будет так.
С последними словами первосвященника ангельская печать вспыхнула ярче, на мгновение озарив всё вокруг ослепительным светом, а хор достиг кульминации, и затем, постепенно затихая, перешёл в тихое, умиротворяющее звучание.
— Вступи же на путь божественный, та, чьё сердце озаряет благословение, — торжественно произнёс первосвященник, и его голос разнёсся над площадью, заставляя всех затаить дыхание.
Между трибунами, прямо посреди площади, внезапно проявилась яркая тропа. Сперва в воздухе замерцали золотистые искры, затем они сложились в едва заметную линию, которая начала расти, шириться и вытягиваться, прокладывая сияющую дорогу от храма к самому амвону.
На неё ступила прекрасная девушка. Её облик словно отражал все виды света в этом мире: в волосах играли блики рассвета, кожа излучала нежное сияние, а глаза казались двумя бездонными озёрами, в которых отражалась пустота. Длинное белоснежное платье струилось за ней, словно река из лунного света, а фата, невесомая и прозрачная, скользила, оставляя за собой едва заметный след мерцающей пыли. Каждый шаг девушки сопровождался тихим шелестом ткани и лёгким звоном крошечных кристаллов, вплетённых в подол.
Она шла с идеально прямой осанкой: горделиво, но без надменности, с достоинством, присущим тем, кто несёт на себе бремя благословения. Скрещённые руки спереди бережно накрывал платок. Крылья за её спиной не дрогнули ни разу, лишь ярко мерцали в лучах света, переливаясь всеми оттенками перламутра и серебра. Ангел двигалась осторожно, медленно, взвешивая каждый шаг. Казалось, сама земля принимала её, а воздух становился гуще от света.
Наконец, она остановилась прямо перед амвоном. Без промедления, с глубоким смирением и внутренней силой, девушка низко поклонилась. Сначала первосвященнику, затем собравшимся, словно охватывая своим поклоном всех, кто пришёл разделить этот момент. И только после этого она расправила крылья во всю их величественную ширину. Они вспыхнули ослепительным светом, на мгновение озарив площадь.
Тишина, воцарившаяся после этого, была наполнена трепетом. Все присутствующие, и ангелы, и демоны, почувствовали, как что‑то изменилось в самом воздухе.