«Любая страсть берёт начало в наслаждении или страдании» — Джон Локк.
Подземелье Диаболоса, учреждение Самаэля. Кабинет философии.
— Ну и какого чёрта нам придётся туда тащиться?! — этот звонкий, почти визгливый женский голос разнёсся по всему кабинету, разбивая гнетущую тишину вдребезги.
Никто не смел перебить повисшую после фразы паузу, кроме одного взрослого мужчины.
— Помолчи, Андриенна, — с ледяным спокойствием осадил девушку преподаватель. Его голос прозвучал так твёрдо, что, казалось, мог расколоть камень. — Это событие происходит раз в десятилетие, а то и реже. Мы не можем отказаться от приглашения.
— Но, господин Мейнард… — тон девушки заметно сбавился. Она тяжело вздохнула и продолжила едва слышно, но с пренебрежением: — Как мы можем явиться на территорию ангелов после всего, что между нами было? Все согласны с тем, что это будет слишком неловко… Особенно зная, какие из себя представляют эти ангелочки…
Внезапно раздался оглушительный удар кулаком по доске. Звук был настолько мощным, что эхом разнёсся по коридорам, достигнув ушей остальных учеников в дальних концах здания. Мейнард стоял, словно воплощение гнева: лицо побагровело, тёмные глаза налились яростью, а чёрные с седыми прядками волосы слегка взъерошились. В кабинете воцарилась ещё более гнетущая тишина. Казалось, даже воздух сгустился от напряжения. Молодая леди поспешно присела на своё место, опустив взгляд и не посмев вставить ни слова.
— Я не так вас воспитывал, господа и леди, — мужчина скрестил руки на груди и медленно обвёл взглядом лица в аудитории, задерживаясь на каждом ученике так, будто пытался прочесть его мысли. — Если бы вы лучше изучали историю, а не занимались непотребством каждый день, то прекрасно понимали бы, почему произошла та война.
Он сделал паузу, глубоко вдохнул, и его голос зазвучал ещё твёрже:
— А теперь сами советы Ангелии отправили приглашение на возвышение, и они хотят видеть там явно достойных людей. Для вас это должно стать честью. Как и честь для меня.
Преподаватель сделал шаг вперёд, и в его взгляде сверкнула строгость:
— Поэтому закрыли свои поганые рты. Чем больше я это слушаю, тем сильнее во мне растёт разочарование.
С этими словами Мейнард резко развернулся и широким шагом вышел из аудитории, громко хлопнув дверью. Эхо этого звука ещё несколько мгновений висело в воздухе. Но постепенно ученики начали переглядываться, перешёптываться, а затем и вовсе разбились на небольшие группы, оживлённо обсуждая неожиданную новость. В шёпотах смешивались страх, недоверие и едва уловимо искра любопытства.
— Эй, Сибарит, что скажешь на этот счёт? — Андриенна подошла к юноше, развалившемуся за письменным столом.
Сибарит лениво поднял глаза, потягиваясь так, что рубашка натянулась на плечах, и зевнул во весь рот.
— Да мне как-то всё равно, — протянул он, но тут же на лице его расцвела игривая улыбка. — Хотя… Я не против полюбоваться на ангельских дев.
Андриенна без колебаний отвесила ему лёгкий подзатыльник.
— Тебе лишь бы на девушек посмотреть, а что ещё ожидалось от такого извращенца.
— Ай, мне же больно! — Сибарит скорчил наигранную гримасу страдания, потирая затылок. — Да что плохого в том, что мне нравятся красотки?
— Да они там все будут завёрнуты в священные одеяния, придурок, — Андриенна посмотрела на него с шутливой серьёзностью, вскинув брови. — Ты даже пряди их волос не сможешь увидеть.
— Ну и что? Мне и закрытые девушки нравятся… — Сибарит подмигнул, явно наслаждаясь её раздражением.
— Отцу твоему бы рассказать.
— Да в свои годы он был похлеще меня. Сам мне рассказывал, как в молодости…
Их шутливая перепалка могла бы продолжаться ещё долго, но оба невольно перевели взгляды на третьего юношу, сидевшего у окна. Он не вмешивался в их диалог, даже не подавал признаков заинтересованности. Андриенна выдержала паузу, потом громко кашлянула, давая понять, что ждёт реакции.
— Интересно, какой он, свет? — тихо произнёс незнакомец, не поворачивая головы.
— О чём ты? — заинтересовался Сибарит.
— Говорят, в Ангелии всегда светло.
Повисла тишина. Даже Сибарит на мгновение утратил свою беспечность.
— Так что ты думаешь насчёт возвышения, Риан? — повторила Андриенна уже мягче, склонив голову набок.
Демон медленно повернулся. Затем на губах его дрогнула едва заметная улыбка, и это мгновение вернуло ему человечность.
— Наверно, будет интересно.
***
Холодный ветер пробирается под пряди волос, под одежду и бросает в дрожь. Я сижу у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Пальцы невольно сжимают край подоконника. Взгляд скользит по белому храму. В груди тяжесть, словно камень, который не сбросить. Всё вокруг кажется далёким, чужим, будто я смотрю на этот мир сквозь толстое мутное стекло. Дыхание оставляет на окне маленькое запотевшее пятно, которое быстро остывает. Я провожу пальцем по контуру. Линия получается неровной, прерывистой, как мои мысли. В голове пусто. Ни одной цельной идеи, только обрывки фраз, воспоминания без начала и конца.
Но вот мгновенье, и я снова там.
Босиком ступаю на ледяную тропу. Снег обжигает ступни, но боли нет — только онемение, будто тело больше не принадлежит мне. Вокруг лишь белые силуэты. Они стоят неподвижно, как вечные стражи пустоты: не зовут, не ждут. Лес беззвучен. Ни шороха, ни скрипа ветвей. Только моё дыхание нарушает эту мёртвую тишину. Я делаю шаг, другой. Начинаю бежать.
Не знаю куда. Не знаю зачем. Просто бегу, будто что‑то гонит меня вперёд, а что‑то тянет назад. Тёмные деревья тянутся ко мне ветвями. Тропа ведёт куда‑то, я чувствую это. Но горизонт не приближается. Он размыт, словно стирается перед глазами.
Всё одинаково: белый снег, чёрные стволы, белое небо. Ни звука, кроме моих шагов, которые становятся всё медленнее, всё тише. Силуэты впереди не приближаются. Я пытаюсь добежать до чего‑то: до ответа, до края. Но каждый шаг, как попытка ухватить туман.
И я понимаю: нет цели. Нет конца. Есть только этот лес, этот снег, этот ветер. Есть только движение без направления, бег без финиша. Есть только ощущение, что если остановиться — раствориться в белом. А если бежать дальше — всё равно останешься здесь, в этой вечной, холодной симфонии пустоты.
Время теряет смысл. Минуты? Часы? Неважно. Я больше не чувствую холода. Только усталость души, которая перестаёт искать смысл.
«Но что это?»
На моём пути показываются алые капли. Одна, вторая, третья, и через пару мгновений их становится множество. Они ведут в неизвестность, словно крича о чём‑то страшном. Я уже бегу по окровавленным следам. С каждым шагом краснота становится больше, и в глазах откликается лишь алый блеск, будто весь мир окрасился в этот цвет.
Как вдруг — пустырь. Ни деревьев, ни растений, лишь тело, лежащее в окровавленном своём бытии. Она лежит спиной ко мне. Молча, словно уже не жива.
— Кто ты? Что ты тут делаешь? — крикнула я ей, но ответа не последовало.
Я хочу подойти ближе, но не могу. Тело будто оцепенело. Я вижу, как она истекает кровью, но из‑за такого количества не могу понять причины. Хотя было что‑то в её руке…
Я делаю над собой усилие, заставляю ноги двигаться. Шаг, ещё шаг. Я была не так близка, но шанс рассмотреть был. В её ладони, плотно сжатой, будто в последнем отчаянном порыве, лежит сердце. Оно ещё чуть заметно пульсирует, а из разорванных сосудов сочатся последние капли крови, смешиваясь с лужей вокруг. Кожа на её руке бледна, почти прозрачна, вены проступают тёмными линиями. Пальцы, сжимающие сердце, дрожат. Я не могла оторвать взгляд, так же и произнести даже слова...
Раздался стук в дверь.
— Грейс, это мама. Всё хорошо?
— Ох, боже, мама… — я вздрогнула, выходя из оцепенения, и поспешила к двери. — Извини, сейчас открою.
Как только я распахнула дверь, мама решительно вошла в комнату и окинула помещение пристальным взглядом, будто искала доказательства какой‑то моей провинности. После чего она вновь обратила внимание на меня.
— Что с тобой? Не сразу услышала мой стук в дверь, да ещё и выглядишь очень неряшливо, — она осмотрела меня с ног до головы, задержавшись взглядом на мятой сорочке и растрёпанных волосах. — Неужели ты уже собиралась спать? В такое время?
— Да, маменька, — я склонила голову и выдавила еле заметную улыбку, стараясь скрыть дрожь в руках.
«Неужели ты переживаешь за меня? — пронеслось в голове. — Неужели в твоём чёрством сердце осталась хоть капля переживания за единственную дочь? Или это просто очередной осмотр, проверка на соответствие твоим стандартам?»
— В последнее время я себя плохо чувствую, — медленно продолжила я, подбирая слова осторожно, будто ступая по тонкому льду. — От недоедания часто чувствую дрожь, а из‑за недосыпа мучают головокружения. Иногда даже темнеет в глазах…
— Довольно! — её голос оборвал мои слова. — Все через это проходили. Будь сильнее. А то я слишком разбаловала тебя в усадьбе.
Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Вот этого и стоило ожидать. Моя мама, которая никогда не чувствовала ко мне жалости или сочувствия. Такая холодная и отчуждённая. Я никогда не ощущала от неё тепла. Её взгляд скользнул по моему лицу, но не задержался. Он был пустым, отстранённым, будто она смотрела сквозь меня. В этот момент я снова задалась вопросом, который терзал меня годами: «За что?»
Но вслух я сказала совсем другое:
— Прости, мама. Я постараюсь быть лучше.
Она кивнула, удовлетворённая покорностью.
— Я сюда пришла по другому поводу, — она присела на стул и сложила руки на коленях. — Недавно ко мне наведывался твой друг, а точнее господин Флориан.
— Что ему нужно? — я сама не заметила, как перешла на более резкую интонацию.
Мать слегка приподняла бровь, но не упрекнула за тон. Видимо, уже была готова к моей реакции.
— Я смотрю, он тебе не по душе, — произнесла она холодно, но с ноткой любопытства. — Но он попросил очень занятную вещь, и, как твоя мать, я решила обдумать это хорошенько.
Она слегка помолчала. Потом перевела взгляд прямо мне в глаза.
— Он просит твоей руки, — произнесла она ровно, но так, что каждое слово ударило, как камень. — Если обстоятельства с возвышением сложатся не лучшим образом, он будет прекрасным выходом из ситуации. Прилежный мужчина из хорошей семьи, да и…
— Что?! — выдохнула я, и воздух будто застрял в груди. В ушах зашумело, а комната на мгновение поплыла перед глазами, — Ты… ты всерьёз это говоришь? Предлагаешь мне выйти замуж, как будто это какая‑то запасная опция? На случай, если я не справлюсь с возложенной на меня миссией?
Мать даже не шелохнулась. Её лицо оставалось бесстрастным, только уголок губ чуть дрогнул то ли от раздражения, то ли от снисхождения.
— Не драматизируй, Грейс, — сказала она ровным тоном. — Это не «запасная опция», а разумное решение. Ты молода, неопытна, а впереди неизвестность. Флориан надёжен, влиятелен, его семья поддержит тебя, если… если что‑то пойдёт не так.
— Если я провалюсь, — глухо поправила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. — Ты хочешь подстраховаться. На случай, если я окажусь недостойной.
Она чуть прищурилась, но не стала отрицать.
— Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы у тебя был тыл.
— А моё мнение? — я шагнула ближе, глядя ей прямо в глаза. — Ты когда‑нибудь думала, хочу ли я этого? Хочу ли я быть чьей‑то женой?
В комнате повисла тяжёлая тишина. Мать медленно поднялась со стула, её поза стала ещё более величественной.
— Грейс, — произнесла она тихо. — Ты живёшь в мире, где чувства роскошь, а долг необходимость. Ты дочь своего рода. И ты сделаешь то, что нужно.
Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. Внутри бушевало всё: гнев, обида, отчаяние. Но я заставила себя выпрямиться, поднять подбородок и ответить:
— То же, что и было с моим отцом?
После этих слов раздался громкий шлепок. Я почувствовала, как по моей щеке прошла кипящая кровь, а на губе стал ощущаться солоновато‑металлический привкус. Щека горела, будто к ней прижали раскалённое железо. И тут же, словно буря, разнёсся оглушительный крик матери:
— Твой отец был заносчивым человеком, который знал только меру счастья и никаких обязанностей! Так он и отплатился за свои грехи, поэтому, если не хочешь испытать его судьбу, слушайся меня! — она подошла ко мне вплотную, её глаза сверкали яростью. — И когда меня выдавали замуж за этого бестолкового человека, я не дала сердцу и капли померкнуть разум. А сейчас я делаю всё, чтобы никто не помнил этого человека, который порочил мою честь!
Я стояла, не в силах пошевелиться. В ушах звенело, перед глазами плыли тёмные пятна. Щека пульсировала болью, но куда сильнее жгло внутри. Пройдя мимо меня, мать замерла у двери.
— До возвышения осталось семь дней, — произнесла она холодно, — за свои необдуманные слова ты будешь наказана. Для профилактики я попрошу у священников для тебя восемь ударов священной плетью. А после наказание, ты сама знаешь какое.
Она повернулась ко мне, и на мгновение мне показалось, что в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на тень сожаления. Но оно тут же исчезло, сменившись привычной стальной решимостью.
— Посиди в своей комнате и подумай над поведением, — добавила она. — Надеюсь, за эти дни в заточении ты облагоразумишься.
Дверь захлопнулась с глухим щелчком, и я осталась одна. Ноги подкосились, и я опустилась на край кровати, сжимая пальцами простынь так, что костяшки побелели.
«Чёрт».
Я тяжело вздохнула, словно пытаясь выдохнуть вместе с воздухом всю накопившуюся тяжесть, и легла на кровать, плотно свернувшись клубком в тёплом одеяле. Оно будто пыталось укутать меня, спрятать от всего мира, но не могло защитить от мыслей, что медленно, но верно наваливались в голову.
Усталость нахлынула волной. С каждой секундой думать становилось всё тяжелее: мысли путались, ускользали, будто песок сквозь пальцы. Конечно же, я не хотела выходить замуж за Флориана. Сама идея казалась абсурдной, дикой — замужество в таком возрасте, да ещё и с ним… Разве это не всё равно что сменить клетку? Из одних правил и запретов в другие, ещё более жёсткие, ещё более удушающие.
А он… О, Флориан. От одной мысли о нём по спине пробегал неприятный холодок. Этот человек для кого власть и выгода были важнее всего на свете. Он не видел во мне личность, лишь пешку в своей игре.
Мой разум окутала густая пелена, сквозь которую не пробивался ни один лучик надежды. Может, наказание и правда поможет расставить всё по своим местам? Эта мысль мелькнула где‑то на краю сознания. Но я тут же отмахнулась от неё: я не знала. Совсем ничего не знала…