Вернёмся совсем ненадолго назад – к тому моменту, когда мальчик ещё не вспомнил свою прошлую жизнь.
— Мой брат… Умер?
О смерти брата Юлю сообщил командир. Причиной стала стычка между экспедиционными отрядами во время вылазки, кто-то захотел прибрать к рукам охотничьи угодья получше.
— Что?.. Что вы такое говорите? Командир, как это, брат умер?
— …Мы не смогли удержать его, когда он сорвался в море. Пойми.
Беда в том, что объединённый город Тесения стоял на островах. Все охотничьи угодья Тесении простирались над морем, и экспедиционные отряды, выслеживая мутантов, обычно летали над водой на воздушных лодках или воздушных байках. Иначе говоря, если во время охоты между отрядами вспыхивал конфликт, сражаться приходилось прямо над морем.
— Нет… Нет. Брат не мог умереть. Не мог…
— Юль.
Погибнуть в схватке на воздушной лодке или байке ещё не самое страшное, в таком случае тело, по крайней мере, можно хотя бы забрать, но чаще после ожесточённого боя люди срывались вниз и исчезали в чёрных морских волнах. Так случилось и с Юном, старшим братом Юля. В самый разгар схватки он вместе с противником рухнул в море. Ещё в начале боя его задела пуля, а когда он падал, у него в груди торчал нож, так что о поисках никто даже не заикнулся. Да и кто бы решился нырять в море, кишащее мутантами, уже почуявшими кровь? Это всё равно что самому шагнуть навстречу смерти.
— Даю тебе два дня, чтобы прийти в себя.
Но что с того? В двенадцать лет невозможно смириться со смертью брата, тем более если он исчез без следа и от него не осталось даже тела.
— Можно… Можно я посмотрю ваши книги?
— …Как хочешь. Только без меня ничего там не разнеси.
Неужели нет способа хоть как-нибудь вернуть брата к жизни? Доведённый этим вопросом до отчаяния, Юль принялся рыться даже в книжном шкафу командира.
— Подземный мир… Подземный мир…
Оставшись один в командирском кабинете, мальчик лихорадочно перерывал полки. Конечно, в мире, где знание считалось одной из форм богатства, даже командирский книжный шкаф не обязан хранить сколько-нибудь убедительный ответ. К тому же книги, которые командир где-то раздобыла по знакомству, по большей части оказались комиксами и романами, всё прочее содержало лишь самые обычные сведения – то, что и без того знал почти каждый.
Застоявшийся табачный дух, оставшийся после командира, снова и снова сжимал Юлю горло.
— Элизиум?..
Но отчаяние оказалось сильнее, а исторический труд оказался одной из немногих книг, где прямо упоминалось существование загробного мира. Юль мысленно похвалил себя за то, что вовремя вспомнил уроки Хорна, и торопливо раскрыл книгу. Подземный мир и Элизиум упоминались как раз в той части, где автор переходил к неофициальным преданиям.
— Рай, куда дозволено войти лишь достойным…
Поля Элизиума – Ἠλύσιον. Равнина за загробным, то есть подземным миром, совершенная обитель, куда могут войти лишь те, кого признали боги. И ещё… Место, куда вместе вошли Пенелопа, бывшая жена героя Одиссея, и Телегон – сын, рождённый Одиссею Киркой.
— …Что?
Телегон. При виде имени исторической личности, о которой даже его учитель магии почти ничего не рассказывал, веки мальчика дрогнули. В голове почему-то заныло.
— Пенел… опа.
И не только это имя. Другое, написанное рядом, болезненно стиснуло мальчику грудь. Голова закружилась так сильно, что его едва не вывернуло. Юль рухнул навзничь, так и не выпустив исторический труд из рук. От удара копчик и поясницу пронзила резкая боль, но сознание уже не могло удержаться на одной лишь боли.
⌈Телегон, не узнавший своего отца Одиссея и убивший его… далее опущено… после женитьбы на Пенелопе получил благословение своей матери Кирки и вошёл в Элизиум…⌋
Перед глазами разворачивалось одно из неофициальных преданий об Элизиуме, рае бессмертия и вечности, история Телегона и Пенелопы.
— …Нет.
Не обращая внимания на боль, мальчик почти уткнулся лицом в книгу, но тень от стола застилала строки, и Юль тут же положил том обратно на стол. Ламповый свет снова выхватил из полумрака историю. Телегон – сын, рождённый Киркой от Одиссея, – возмужав, убил Одиссея, женился на его жене Пенелопе и, получив благословение своей матери, ступил на землю Элизиума. Телемах же, сын Одиссея и Пенелопы, не устоял перед ухаживаниями богини Кирки и был увезён на её остров. Пальцы мальчика сами собой смяли страницу.
— Нет. Не может быть.
Но всё именно так. Мальчик, нет, Одиссей, никогда не имел ребёнка от Кирки. Та женщина с синевато-зелёными волосами умоляла, цеплялась за него, потом даже угрожала, и в конце концов он уступил ей одну-единственную ночь, но ребёнка от неё у него не было. Не могло быть.
«Я – Телегон!»
Ребёнок.
«Сын великого героя Одиссея и могущественной ведьмы Кирки!»
…Неужели? Юль, Одиссей, в тот миг понял всё.
— Убью.
Его жизнь не строка в историческом труде. Та жизнь, что началась на Итаке и оборвалась там же... Жизнь, которую оборвал юноша с синевато-зелёными волосами, точь-в-точь как у Кирки.
— Обязательно убью.
И богиню Афину, покровительницу проклятого ублюдка, ту, что помогла ему убить Одиссея.
— Непременно разорву на куски. Телегона… Афину… и Кирку тоже!..
И Юль, Одиссей, поклялся. Он любой ценой пробьётся в Элизиум, убьёт этого паршивого щенка и вернёт свою любовь. Он покарает и богиню Афину, причастную к его смерти, и Кирку, которая, если верить преданию, увела его сына. Непременно. Чего бы это ни стоило.
К несчастью, любовь маленького мальчика к брату уже поглощена сознанием мужчины, прожившего больше пятидесяти лет, и бесследно растворилась в нём.
Прежде чем собирать сведения, следовало разобраться в положении дел. Одиссей потратил немало времени на то, чтобы унять ярость, а затем вышел из командирского кабинета с тремя историческими книгами и несколькими разномастными томами для сверки.
— О, ты уже вышел?
Но стоило Одиссею открыть дверь, как перед ним оказалось незнакомое лицо. Благодаря воспоминаниям Юля он знал, кто стоит перед ним, но для сознания Одиссея этот человек оставался совершенно чужим.
— …Юджин.
— Там внутри что-то грохнуло… Ты в порядке?
— Всё хорошо, не тревожь… Нет. Всё в порядке.
— ?..
С непривычно низким ростом тоже приходилось считаться. Юджин сам не выглядел взрослым, но всё равно возвышался над ним почти на голову. Не потому, что особенно высок, а потому, что Одиссей теперь слишком мал.
— Эй, ты точно в порядке?
— …Да.
И речь тоже. Язык будто застревал на нёбе, слова никак не хотели ложиться естественно. Говорить как вздумается он не мог. Теперь в его распоряжении не крепкое тело взрослого мужчины, а хрупкое тело мальчишки.
— Слушай, не заставляй себя делать вид, будто всё нормально…
— Нет.
Приходилось учитывать и резкую перемену обстоятельств, она ставила его в крайне невыгодное положение, хотя бы потому, что ему не хватало знаний. Одиссей не понимал, почему очнулся вновь двенадцатилетним ребёнком, но это уже случилось. Теперь ему требовалось время оценить обстановку и приспособиться.
— Я пойду к себе.
— А… ага.
Одиссей мысленно возблагодарил судьбу за то, что комната Юля отдельная, и направился туда. Идти оказалось недалеко, всего несколькими этажами выше располагались комнаты экспедиционеров, которым негде было жить. Добравшись до комнаты, Одиссей первым делом запер дверь на случай, если кому-нибудь вдруг вздумается войти.
— Вот так. Так лучше.
Лишь убедившись, что дверь заперта как следует, он положил книги на стол. На миг захотелось сразу взяться за чтение, но стоило оказаться в комнате, как усталость наконец навалилась всем весом. Вместо того чтобы тут же погрузиться в книги, он растянулся на кровати и позволил себе перевести дух. Ощущение постели легло сразу на две памяти, Одиссея и Юля, и отозвалось в нём странной дрожью.
— …Жутко.
Благодаря полностью сохранившимся воспоминаниям Юля ему не приходилось растерянно искать, где что лежит, но всякий раз, когда одна память наслаивалась на другую, Одиссей не мог отделаться от неприятного, чужеродного чувства. И тем сильнее оно становилось оттого, что продавленный матрас со сломанными пружинами, вещь, какой здесь пользовались разве что самые низы, оказался куда удобнее его царского ложа, устланного несколькими слоями шкур. Неужели после его смерти мир успел развиться настолько? Настолько, что даже те, кто стоял в самом низу, могли пользоваться подобными удобствами? Но можно ли считать это тем же миром, если всё вокруг изменилось до неузнаваемости? А что, если всё увиденное лишь заблуждение?
Раздался стук.
— Юль, ты там?
Прежде чем мысли успели завести его ещё глубже, в дверь постучали. Голос за дверью принадлежал Хорну, учителю магии Юля.
— …Да.
— Эм… Можно войти?
Судя по воспоминаниям, Юль был очень привязан к Хорну. Тут сказалось и то, что Хорну было немного за пятьдесят, и то, что ради обучения магии они целыми днями держались вместе. Хорн, пусть и с причудами, не из тех мерзавцев, что издеваются над детьми, а Юль рано потерял родителей и, кроме старшего брата, семьи не имел, поэтому привязался к учителю особенно сильно.
— …Простите. Я пока хочу побыть один.
Но Одиссей другой. В отличие от Юля, он не жаждал чужой ласки и не чувствовал глубокой скорби по умершему брату, хотя прекрасно знал, как сильно Юн любил Юля и скольким ради него пожертвовал.
Предательство, настигшее его на исходе жизни. Существование проклятого Телегона. Пенелопа, которую, как бесчисленных женщин той эпохи, наверняка принудили к новому браку. Судьба сына, уведённого богиней… Узнав всё это, он уже не мог скорбеть о брате, доставшемся ему вместе с новой кровью. Личность Одиссея оказалась достаточна сильна.
— Ладно. Понял. Если понадоблюсь, зови в любое время.
— Хорошо.
Так он выпроводил Хорна, который, скорее всего, пришёл его утешить, и вновь погрузился в размышления. Главное привести в порядок воспоминания Юля и как следует разобраться в нынешнем положении, а затем, разумеется, решить, что делать дальше.
«Прежде всего… Это не иллюзия, созданная магией или колдовством. Слишком всё точное, слишком живое».
На всякий случай он ещё раз осмотрел своё тело. Напротив кровати стояло зеркало в полный рост, так что труда не составило. Мальчик с длинными тёмно-синими волосами, в очках, с необычайно узкими глазами. Желтоватая кожа, мелкие, аккуратные черты – всё настолько отличалось от прежнего облика Одиссея, что сомнений не оставалось, что изменилась сама раса.
«Значит, и правда реальность…»
Он ущипнул себя за щёку и почувствовал только боль, никаких признаков сна. Ответ оставался один, всё происходящее настоящее.
«Тогда я действительно родился заново?»
Но разве после смерти человек не должен сойти в загробный мир и пребывать там вечно? Если так, почему он, умерев, снова ступает по земле, а не находится во дворце Аида? Да ещё и в теле, не имеющем с прежним ничего общего.
— Перерождение…
Знания Юля подсказывали, перерождение, реинкарнация или что-то в этом роде. Сильное потрясение пробудило в нём память о прошлой жизни. Во всяком случае, именно так всё объяснялось в тех ненадёжных письменных выдумках, которые назывались… Романами.
— Нелепость. Что, в подземном мире стало слишком много подданных и это доставило неудобства?
Но закон загробного мира гласил, что однажды умерший заключён в подземном царстве и не может выйти обратно. Разве что сами владыки преисподней, Аид и Персефона, даруют ему дозволение.
«Нет. Сейчас важно не это».
Потому он не мог знать, действительно ли Аид и Персефона проявили прихоть, случилось ли что-то в подземном мире или всё с самого начала устроено именно так. И выяснить это сейчас невозможно. Значит, непостижимое пока придётся отложить. Перед ним и без того громоздилась целая гора загадок.
«Если я и вправду родился заново… Если этот мир та самая земля, по которой я когда-то ходил… и если строки, что я только что прочёл, правдивы…»
Главными среди загадок, конечно, оставались Пенелопа и Телемах. Проклятье. Будь прочитанная им историческая книга ложью, это было бы ещё полбеды. Хотя нет, даже не полбеды, ведь мир без Пенелопы всё равно для него не лучше ада, но если всё написанное правда, неудивительно, что внутри у него бушевало пламя.
— Чёрт. Нет, так не пойдёт.
Ведьма, проклявшая его и грозившая до конца жизни держать вдали от дома, если он не уступит ей хотя бы на одну ночь, тайно родила сына. Прогнивший сын ведьмы, не узнав владыку земли, на которую явился, убил его, а потом, даже поняв свою ошибку, мог бы просто убраться прочь, но нет, то ли польстился на его имущество, то ли на что-то ещё, а в итоге женился на его жене. Единственный сын, которого Одиссей признавал своим, не сумел этому помешать и сам был уведён ведьмой. Стоило вновь об этом вспомнить, как Одиссей уже не мог оставаться в постели. Попытка немного остыть лёжа тоже имела предел, зная такие подробности невозможно отдыхать. Рука Одиссея потянулась к одной из книг, взятых для сверки.
— …Да что ж за свинство!
Но какую бы книгу он ни открыл, какие бы сведения ни выискивал, итог оставался прежним. У разных авторов детали слегка расходились, однако четыре пункта повторялись неизменно: родной сын Кирки убил Одиссея, Телегон и Пенелопа поженились и оба вошли в Элизиум, Кирка увела Телемаха. Последней опорой оставалась надежда, что одна-единственная историческая книга просто излагала ложь, но и это отчаянное отрицание реальности разбилось вдребезги. Ярость Одиссея наконец взметнулась до самой макушки.
— …Ладно. Так и быть, сам приду к нему.
Он вновь поклялся разорвать Телегона, первопричину всего этого, на куски. Пусть этот мерзавец вместе с Пенелопой находится в Элизиуме, то есть в одном из уголков подземного мира. Какая разница? Одиссей уже бывал в царстве мёртвых дважды, один раз живым, другой мёртвым.
— Ха! Пожалуй, я стану первым человеком, который вновь по собственной воле отправится в подземный мир.
Трудность лишь одна, как бы часто Одиссей ни бывал там прежде, способов попасть в загробный мир существовало ничтожно мало.
«Для начала смерть как путь туда следует оставить на самый крайний случай».
Умереть сейчас и сойти в подземный мир худший из вариантов. Обычно души умерших отправлялись во дворец Аида, а не в Элизиум. В поля Элизиума могли войти лишь те, кто после смерти доказал своё право на славу, или те, кого божественная милость удостаивала чести, а Одиссей, пусть и совершил немало подвигов как герой войны, после смерти в Элизиум не попал. Странно, что память обрывалась сразу после того, как он вошёл во дворец подземного мира… Но одно он знал точно, на цветущую равнину он не ступал. Попытаться перейти туда из дворца Аида? Даже если не думать о том, позволят ли владыки загробного мира, он понятия не имел, возможно ли такое вообще. Для живых царство мёртвых оставалось самым непостижимым из мест. Ставить на это единственную возможность слишком опасно.
«Получить дозволение богов… Тоже не выйдет».
Божественное дозволение было бы сравнительно простым… вероятно, простым путём, но и он оказался закрыт. Согласно знаниям, оставшимся в его голове, все боги мира, независимо от ранга и положения, исчезли после Эсхатосомахии — Ἔσχατοςομαχία. Эсхатосомахия, насколько он понимал, была великой войной с внешним врагом, вторгшимся откуда-то из-за пределов космоса. А кроме этого… Сказать трудно. Сведений о ней сохранилось немного, да и Юль историей особенно не интересовался.
— Исчезли вместе с внешним врагом…
Для войны, названной последней, исход, может, и подходящий, но в голове всё равно не укладывался. Он ведь ещё живо помнил времена, когда боги вмешивались в людские дела. И теперь все бессмертные до единого исчезли? Как человеку эпохи мифов сразу такое принять?
— Хотя постой. Если исчезли все боги…
И тут Одиссей понял, если исчезли все боги, значит, богиня мудрости Афина и богиня магии Кирка тоже погибли. Больше половины его врагов исчезло в одно мгновение. Ощущение прескверное.
— Проклятье…
Конечно, если смотреть трезво, это не худшее. Учитывая, что простой смертный вряд ли смог бы отомстить богам, такой поворот, возможно, даже следовало считать благоприятным.
«…»
И всё же мысль о том, что враги исчезли в одночасье, оставляла в груди пустое, горькое разочарование, ярость на богиню, причастную к его смерти и самовольно сгинувшую, опустошение от исчезновения существа, которому он, как ни крути, когда-то поклонялся. Кирку он никогда не любил, к ней испытывал лишь омерзение, но всё равно. Все эти чувства, смешавшись, тяжело легли на грудь.
«…И это, в конце концов, тоже придётся вынести».
Однако Одиссей недолго позволял сложной смеси чувств держать себя в плену. Цепляться за уже случившееся не в его духе.
«К тому же, если все боги мертвы, значит, владыки загробного мира тоже исчезли. Для меня это может оказаться куда выгоднее».
В таком случае, если он прибегнет к последнему средству и отправится в подземный мир через смерть, у него появится шанс как-нибудь проскользнуть дальше. Хотя это не меняло главного, смерть и путь в загробный мир всё равно оставались крайней мерой.
«Правда, тогда остаётся вопрос, что стало с Телемахом, которого, как сказано, увела Кирка…»
Одиссей закусил губу. Люди, получившие благословение богов, порой обретали вечную жизнь, но случалось это далеко не всегда, и он не знал, какая участь выпала Телемаху.
«В итоге способ остаётся только один».
Если судьба Телемаха после похищения неизвестна, значит, нужно отправиться к последней точке, где его след ещё можно отыскать, и искать сведения там, на острове Кирки. Ему придётся идти на остров этой проклятой ведьмы.
— Ха. Проклятая Кирка. И тут тебе повезло.
К счастью или к несчастью, помимо Телемаха у Одиссея и без того было дело на её острове. Иного выхода не оставалось. Если боги действительно исчезли, то путь в Элизиум через великие подвиги тоже оказался закрыт. Сколько бы подвигов он ни совершил, больше некому увидеть их и признать. Значит, в нынешнем положении ответ оставался один.
— Будь ты жива, я бы заодно с поисками путеводителя в подземный мир отрубил тебе голову.
Каким бы способом ни пришлось, он найдёт путеводитель в подземный мир, которым владела Кирка, и сам ворвётся туда. Безупречное решение.