Вернувшись на общий помост, мы снова ощутили в комнате этот невыносимый, въевшийся запах.
Впрочем, человек – существо на редкость удивительное, способное привыкнуть к любым условиям.
Особенно если речь идет о выходцах из некоей загадочной восточной страны.
Многие до сих пор питают иллюзии насчет постоялых дворов и их «общих постелей», отравленные дешевыми историческими сериалами.
Дураки думают, будто под ними расстилали мягкие хлопковые матрасы, укрывали толстыми шелковыми одеялами, да еще и подкладывали под голову изнеженные фарфоровые подушки.
Чистой воды бред.
Здесь, при династии Да Юн – или, проще говоря, на заре крайне отсталых цивилизаций – бедняку были доступны лишь два состояния: либо бодрствовать, либо лежать на соломе, оставшейся от обмолота пшеницы или риса.
Всякий, кто занимался сельским хозяйством народе вплоть до конца двадцатого века, прекрасно понимает истинную ценность этой сухой травы для низов.
Во-первых, пересохшая солома – на вес золота как топливо, позволяющее вмиг развести огонь и приготовить еду; во-вторых – незаменимый строительный материал, который, будучи замешан с обычной глиной, шел на возведение саманных стен. Ну и в-третьих, что самое главное, она служила для бедняков спасительным «одеялом».
Что до хлопка? Его начали массово возделывать в Центральном равнинном крае лишь при династии Мин.
Да и посудите сами: в эпохи, когда урожайность с му составляла от силы пару сотен цзиней, а голод шел за голодом, каждый клочок земли рождал саму жизнь.
Отдай плодородную пашню под хлопок – и людям нечего будет жрать, придется питаться одной лебедой, какая уж тут забота об утеплении?
Тогдашнему простолюдину роскошь вроде теплой одежды была ни по росту, ни по карману.
Закутаться в грубую пеньку или набить воротник тополиным пухом – вот и вся их «аристократичность».
Сейчас же Линь Юань лежал на точно таком же жестком настиле в захудалой ночлежке.
Ни перины, ни одеял – под ним лишь холодная, неровная глиняная платформа.
Мало того, что твердая, так еще и кишела блохами и вшами, то и дело оставлявшими на коже зудящие красные волдыри.
Стоило наступить ночи, как пронизывающий сквозняк пробирал до костей.
Так называемые «постельные принадлежности», выданные хозяином постоялого двора, представляли собой свалявшийся в углу ворох сухой соломы.
Линь Юань и Чэнь Эрлан наподобие бездомных псов растащили эту охапку: половину толстым слоем постелили под себя, а остальным накрылись с головой, зарываясь в дурно пахнущую прелью траву и согревая друг друга скудным теплом исхудавших тел, чтобы хоть как-то пережить эту бесконечную ночь.
Сон никак не шел к Линь Юаню.
Мелкие медные монеты, возвращенные днем подручным, холодили ладонь и казались какой-то злой насмешкой.
Эти низовые чинуши, без зазрения совести присвоившие себе семь десятых от его тяжелым трудом заработанной прибыли, вдруг заговорили о каких-то «правилах» и «благородстве».
Если вдуматься, сама эта система была верхом абсурда.
С какой стати они должны отдавать львиную долю?
Но человеческая природа поистине убога.
Бей тебя кто-то каждый день по щекам, а потом вдруг ограничись лишь бранью – и ты уже готов почитать обидчика за благодетеля; в то же время к тому, кто вечно был добр, стоит лишь разок не улыбнуться, и ты тут же сочтешь его исчадием ада.
Линь Юань отчетливо понимал, что ни в коем случае нельзя поддаваться этому стокгольмскому синдрому дрессированной скотины.
Как бы ни скалился сегодня в улыбке этот подручный, суть его оставалась прежней – пиявка, сосущая кровь.
Куда важнее было то, что торговля подслащенной водицей долго не протянет.
Отговорки насчет «диких лесных пчел» и «листьев священного дерева» сработают день-другой, ну неделю. Но продавать это месяц за месяцем? На какой же горе сыщется столько меда, чтобы хватило на одного человека?
Чай, не игровая локация с бесконечным респауном ресурсов.
Стоит кому-то пронюхать правду – и не сносить головы.
Рисковать собственной шеей ради горсти медяков в день – верх идиотизма.
Браться за работу дешевую, как белая мука, а иметь с нее доход с гулькин нос.
Ключ к спасению крылся в той самой системе доставки еды на девятнадцать юаней восемьдесят фэней.
Линь Юань лихорадочно соображал.
Если развернуться по-настоящему, притащить сюда любое заурядное блюдо из современного мира – скажем, банальную свинину в кисло-сладком соусе, обильно сдобренную специями и уваренную в скороварке до мягкости, – и подать императору Да Юна, тот бы за один присест отдал десять лянов золотом и еще прикрикнул бы от восторга, что дешево отделался.
Вести дела с бедняками – сплошная грязь, усталость и копеечный доход, да еще и постоянные разборки с уличной шпаной.
Хочешь подняться – работай с богачами.
Но тут же возникал прежний тупик.
В это поганое время у тебя, нищего безродного бродяги, нет за душой ничего; явись ты к воротам влиятельного клана с изысканным блюдом – никто не осыплет тебя золотом, тебе просто перережут горло, бросят в подвал и станут пытать, пока не выдашь рецепт.
Не имея за спиной ни веса в обществе, ни силы для защиты, горы золота принесут лишь скорую смерть.
Уголок губ Линь Юаня скривился в горькой усмешке.
В далеком двадцать первом веке глубинные законы бизнеса работали точно так же.
Дело без надежной защиты сожрут акулы капитала при первом же расширении.
Только вот в древности закон отсутствовал вовсе, а пожрать могли куда проще и кровавее.
Мысль работала дальше, цепляясь за другие диковинки из приложения.
Если рассуждать по аналогии с разбавленной водой… что, если заказать острую малатан или наваристый бульон для сычуаньского хого?
Выловить оттуда все твердые частицы, а густой красный жир, глутамат, перец и пряности вылить в кипяток и проварить?
В эпоху, когда простолюдины годами не видят ни капли жира, горячий, пышущий ароматом мясной бульон с ярким пряным вкусом станет поистине деликатесом богов.
Но стоило сердцу забиться быстрее, как Линь Юань снова поник.
Торговля похлебкой – все та же возня с нищими у городской стены, она не приблизит его к людям с влиятельными дорожными подорожными или чиновникам, способным вывести к столице.
Замкнутый круг.
Все это время Чэнь Эрлан таскался следом, перепадало ему немного – то объедки пиццы, то остывшие куриные кости или черствый хлеб, но для человека той эпохи это казалось немыслимым, сказочным изобилием.
Современным людям не понять, какой шок вызывает промышленная еда с избытком сахара и жиров.
Цивилизация развилась до того быстро, что многие воспринимают изобилие как должное, а иные, пытаясь позабыть или вовсе не зная голода восьмидесятых, когда в животе не было ни капли жира, еще и воротят нос от пресной диетической еды.
Но Эрлан всё понимал. Для него зерновая шелуха, что он ел всю прошлую жизнь, – не иначе как свиное хрючево, а сам он доныне прозябал зря.
Среди ночи паренек воротился с боку на бок и в лунном свете, лившемся сквозь щели, заметил, что Линь Юань лежит с широко открытыми глазами, уставившись в черное небо потолка.
─ Братец… ─ шепотом окликнул он. ─ О чем думаешь? Чего не спишь?
Линь Юань скосил на него взгляд.
Внезапно до него дошло, что вариться в собственном соку в этом тупике – путь бесперспективный.
Эрлан хоть и местный уроженец, но грамотный, знающий здешние порядки; перекинуться с ним словом, столкнуть идеи – глядишь, и выйдет что-то дельное.
─ Пустяки, ─ понизил голос Линь Юань. ─ Завтра до выхода к лоткам мне нужно обсудить с тобой одно серьезное дело. Спи давай.
На заре следующего дня, едва забрезчил рассвет.
Поскольку сахарную воду больше не нужно было варить и томить на огне, они не спешили отправляться к городской стене.
Линь Юань вытащил Эрлана наружу и отвел за угол заброшенного строения, где не было ветра.
Осторожно оглядевшись и убедившись поблизости в отсутствии людей, он понизил голос и выложил часть того, над чем размышлял глубокой ночью.
Слушая его, Чэнь Эрлан постепенно вытаращил глаза.
План произвел на него неизгладимое впечатление.