Линь Юань, впрочем, не ведал, что пограничная война тянется уже почти целый год.
Трехтысячное пограничное войско Да Юна и орды кочевников месяцами стояли друг напротив друга в переменчивых стычках и переговорах, создавая зыбкую обстановку.
Фронт ежедневно требовал уйму продовольствия, пожирая припасы как бездонная пасть.
Война – это в первую очередь состязание снабжения. У многих живет заблуждение, будто количество солдат автоматически решает исход дела.
Будто производительность труда в древности равнялась современной, а фураж рос на деревьях.
Самая базовая истина состояла в том, что когда Линь Юаня в свое время принудительно забрили в носильщики армейского зерна, телега при отправке весила сто цзиней, а до места назначения добиралась дай бог с половиной груза.
В пути носильщики сами должны были что-то есть, происходили потери. К тому же припасы не брались из местных запасов – их непрерывным потоком везли к границе со всех концов страны.
Люди без еды теряли силы и наотрез отказывались трудиться, тем более что их согнали на работы силой.
Потому чем дольше тянулось противостояние, тем тяжелее ложился груз на плечи двора.
Город Цинчжоу, лежавший ближе прочих к рубежу, принял на себя весь удар: от рассвета до заката у ворот тянулись бесконечные вереницы тачек с насильно согнанными мужиками и зерном.
В лагерях землекопов у подножия городских стен злоба и раздражение росли день ото дня.
Простому люду не было никакого дела до того, сумеют ли столичные вельможи о чем-то договориться; люди знали одно: из-за изъятия продовольствия для фронта в самом городе стремительно дорожало зерно.
Прежде за пару медных монет можно было купить грубую лепешку и плошку жидкой каши из дробленого зерна, теперь же ценник менялся ежедневно.
Даже плесневелые отруби и жмых после давки масла, выгребаемые из лавок маслобойщиков, превратились в ходовой дефицит.
На грязных глинистых улочках Внешних кварталов кишели исхудавшие до прозрачности беженцы с безумными глазами.
Однако посреди всеобщего ропота и проклятий в большой глиняной кадке Линь Юаня похлебка с острой заправкой в цене не выросла.
─ Хозяин, на рынке за фунт грубого риса просят уже сорок пять медных, да даже у соседей прогорклые соленые огурцы без соли подорожали на две монеты, ─ бормотал Чэнь Эрлан, подбрасывая дрова в топку и отирая пот со щек с заметным сожалением. ─ А мы по-прежнему за пять медяков миску отдаем – не благотворительность ли это чистой воды? Может, поднимем до семи?
Линь Юань не поднял головы и едва заметно покачал головой: ─ Нельзя поднимать.
Он не был святым, радеющим за все человечество, но понимал простейшую коммерческую истину: вода камень точит.
В этом лишенном всяких законов приграничном краю его клиентами являлись исключительно землекопы, носильщики и чернорабочие.
Эти люди горбатились от зари до зари за сущие гроши чуть более чем в два десятка монет.
Если поднять цену до семи-восьми монеток, в короткой перспективе он, возможно, срубит больше куш, но в долгосрочной – репутация его покатится по наклонной.
К тому же с него драли грабительский оброк, забирая аж семь десятых выручки – спасибо еще, что он не устраивал забастовок.
Просто на данном этапе Линь Юань не нашел иного приличного заработка, иначе давно бы бросил это дело.
Куда важнее было то, что в последнее время за похлебкой тянулись не только каторжники с земляных работ, но и простые горожане, готовые из-за миски варева глотки друг другу перегрызть.
Даже в современном мире острый бульон из-под ланчфуда считался бы мусором, но в этой отсталой древности он воспринимался как нектар бессмертных, изысканное яство.
Все дело крылось в соли и перце, позволявших проглотить хоть что-то. Всякий, кто когда-либо давился пресной вареной куриной грудкой, знает, как трудно влить в себя еду без вкуса.
Тем более людям, занятым тяжелым физическим трудом.
Добавилась еще одна деталь: цены на рынке разительно контрастировали со стоимостью похлебки у Линь Юаня.
Иными словами, за пару дней слава о нем дошла до того, что простой люд готов был воздвигнуть ему алтарь и молиться как божеству.
Если он не бодхисаттве подобен, то кто?
Линь Юань теперь не бедствовал: нужда в пропитании отпала, двухэтажный двор радовал глаз, да и район считался зажиточным.
Но ему недоставало безопасности, и он неустанно думал, как ее обрести.
Низы общества, эти чернорабочие, как раз и становились одним из источников его безопасности: пока он держал старые цены и вел дело под прежним флагом, ради собственного выживания эти люди встали бы горой за Линь Юаня.
Обратись он в заправского алчного торговца, те самые трудяги, что превозносили его милосердие, первыми забросали бы его проклятиями.
Разве не говорят: стоило прекратить выплату субсидий, как улетучилась вся привязанность?
Лишь удовлетворяя интересы всех сторон и обладая нужной ценностью, ты остаешься весомой фигурой.
Это истина, до которой Линь Юань додумался за последние дни, а потому повышать цены он не собирался ни при каких условиях.
Услышав твердый отказ, Чэнь Эрлан приоткрыл рот, словно собираясь возразить, но вовремя прикусил язык и молча вернулся к колке дров.
Было у него одно великое достоинство: он прекрасно знал себе цену и место.
Хозяин сказал делать так – он сделает, ибо жизнью обязан именно Линь Юаню.
Не подбери его тогда Линь Юань, он давно бы сгнил
вместе с Чжао Лаосы в том заброшенном храме.
Это качество досталось ему в наследство от времени, проведенного в роли мальчика для битья при сынке богатея. Главный закон низового слуги прост: подчиняйся беспрекословно, не задавай вопросов.
……
Старший стражник Ван с юга города и Сунь Хэйцзы с востока в эти дни проворачивали дележ по схеме «три к семи».
Не ударяя палец о палец, они под вечер вальяжной походкой заявлялись к лавке и исправно забирали львиную долю в виде двух-трех сотен медных монет.
Поначалу обе уездные пиявки были довольны – деньги доставались даром.
Но по мере того как цены на зерно взлетали, а у прилавка Линь Юаня выстраивались все более длинные очереди, мысли их начали меняться.
В ту же ночь в таверне Западного рынка.
Ван стражник и Сунь Хэйцзы сидели за тарелкой свиных потрохов, запивая их сивухой.
Прежде готовые перегрызть друг другу глотки за сферы влияния, теперь благодаря источнику дохода они чокались рюмками с теплотой закадычных братьев.
Все суетятся ради выгоды, и лишь интерес – истинная основа этого мира.
─ Старина Ван, нынче север полыхает, цены на хлеб скачут каждый день, а парень упрямо держит старые пять монеток за плошку – неужто у тебя нет мыслей на этот счет? ─ Сунь Хэйцзы отправил в рот кусок свиной печени, пережевывая ее и косясь на собеседника.
Ван поморщился, кружка застыла на полпути к рту: ─ Мысли-то есть. Да только мужики те нищие донельзя, заставь их платить дороже – а вдруг брать перестанут? Что тогда станет с нашей ежедневной данью?
Услышав это, Сунь Хэйцзы отложил палочки и зловеще ухмыльнулся:
─ Как он торгует на твоем южном участке, мне плевать. Но на моей восточной половине за сколько, думаешь, я сбываю эту похлебку?
Брови Вана дрогнули, просыпаясь от скуки: ─ За сколько? Иль дороже?
Сунь Хэйцзы подался вперед, вытянул грязный палец и выплюнул два слова: ─ Десять монет.
Взгляд старшего стражника замер, а в голове закрутились цифры.
Производительность того котла едва ли позволяла сварить сотню-другую порций в день.
По старому уговору Ван брал семь частей, получая около трех сотен монет дневного дохода.
Сунь Хэйцзы довольствовался тремя частями – долей примерно на тридцать мисок.
Но теперь Сунь Хэйцзы уволок те тридцать порций в восточные кварталы и вдвое дороже продавал по десять монет, собирая ровно те же триста монет! Иными словами, этот сопляк, бравший скромную долю, заколачивал почти столько же, сколько он, сидевший на жирном пайке!
Ван опрокинул в себя кружку вина. Будучи тертым калачом, он мгновенно почуял неладное.
Раз уж Сунь Хэйцзы втихую загребал деньжищи на востоке, зачем ему понадобилось раскрывать карты?
─ Братец Сунь выкладывает мне душу… ─ сменил он тон, сузив глаза и изучая подельника. ─ И к чему бы это? С какой целью?
Сунь Хэйцзы расхохотался и сам доверху наполнил чарку Вана: ─ Само собой, чтобы деньгами делиться с братом! Я тут подумал: парень и впрямь золотая жила. Раз за похлебку охотно платят по десять монет, к чему держаться за устаревшие правила? Давай-ка прижмем его, пусть поднимет ценник, а прибыль поделим поровну, пятьдесят на пятьдесят. Как тебе?.
Ван внезапно прозрел.
Сунь Хэйцзы возжелал львиную долю.
Но сам надавить на Линь Юаня он не мог: парень промышлял на юге, прямо под носом у Вана.
Поэтому Сунь Хэйцзы и выложил козырь в виде «десяти монет», рассчитывая разжечь жадность Вана и втянуть его в дело.
С одной стороны – триста монет верного дохода ежедневно, с другой – принудительное повышение цен и дележ пополам, приносящий по пятьсот.
Два распутника переглянулись через сальный стол и тут же пришли к согласию.
О том, согласится ли сам Линь Юань, они даже не думали.
В их глазах он оставался нищим бродягой без поддержки, с которым можно делать всё что угодно.
……
На следующий день, когда солнце клонилось к закату и лавка у городской стены собиралась сворачиваться,
Линь Юань только-только выскреб дно глиняного чана, ссыпая в матерчатый мешочек отсчитанные медные монеты вперемешку с потом и масляной гарью, как две незваные фигуры заслонили свет.
Старший стражник Ван и Сунь Хэйцзы в сопровождении четверки мордастых приспешников вальяжно выступили вперед.
Ван бросил взгляд на мешочек с монетами в руке Линь Юаня и с недоброй улыбкой завел речь: ─ Малыш Линь, нынче на границе горячо, в городе зерно дорожает с каждым днем. А ты у нас добряк – почему похлебка все по пять монеток за плошку идет?
Сердце Линь Юаня екнуло, но он поднялся и сложил руки в приветствии: ─ Что изволите иметь в виду, господин?
─ Принимая в расчет твои немалые расходы на отруби и дрова, мы, как старшие братья, не можем допустить, чтобы ты несбыточные убытки терпел, ─ подхватил Сунь Хэйцзы, обнажая желтые зубы. ─ С завтрашнего дня поднимай цену – пускай миска идет по десять. Таков порядок, мы с братцем уже всё за тебя порешили.
Сунь Хэйцзы говорил гладко, словно пекся о его благе, но от этого тона не веяло ничем хорошим.