К закату солнце скрылось за крышами, толпы носильщиков у стен разошлись, и дно большой глиняной кадки было выскребено до блеска.
Едва Линь Юань и Чжоу Эрлан закончили прибирать деревянный черпак и дощечку, как нагрянул старший стражник Ван.
Не дожидаясь, пока тот заговорит, Линь Юань сам шагнул навстречу, извлек из-за пазухи увесистый матерчатый мешочек и почтительно протянул его обеими руками: ─ Ваша милость, выдался тяжкий день на обходе, это сегодняшняя доля, уважьте себя чашечкой чаю.
Ван принял мешочек, привычно взвесил его на ладони, и веки его слегка дрогнули.
Нынче в кадке было ровно сто мисок по пять монет – всего пятьсот медных грошей. По заведенному правилу семидесяти процентов, за вычетом затрат на харчи, в этом кошеле позвякивало никак не меньше двух сотен монет.
Этот весомый груз в несколько раз превышал барыши от продажи сладкой воды.
Ощутив тяжесть меди, Ван просиял и весьма довольно кивнул.
Будучи старым чиновником, собаку съевшим на низовой службе, он умел считать в уме. Эта похлебка приносила отличный доход, но вздумай он проявить жадность, сжить паренька со свету и отнять рецепт – к чему это привело бы?
Неужто ради того, чтобы спозаранку толкаться на базаре в поисках гнилой капусты? Или самому колоть дрова, коптить лицо сажей и варить у городской стены эту дрань для бедняков?
Разве не превратился бы он из вальяжного блюстителя порядка в простого повара-кашевара?
В том не было никакой нужды. Пока этот парень ведет себя смирно и исправно вносит львиную долю выручки, он для него – курица, несущая золотые яйца. Самому марать руки нужды не было, оставалось лишь почивать на лаврах и собирать дань.
─ Похлебка твоя недурна, торгуй здесь и впредь без опаски, ─ Ван спрятал кошель за пазуху и бросил свирепый взгляд на крутившихся неподалеку мелких торговцев. ─ Пока я патрулирую эту улицу, пусть только попробует кто сунуться к твоей лавке!
Линь Юань глубоко поклонился: ─ Благодарю за милость, господин.
Проводив довольного стражника взглядом, они взвалили пустой чан на коромысло и зашагали к постоялому двору.
Вернувшись под общую крышу, Линь Юань высыпал звенящую горсть монет прямо на солому, устилавшую глинобитный кан.
Отбросив расходы на отруби, гнилые овощи и дрова, в его собственных руках осталось ровно сто пятьдесят с лишним монет.
После недавних скромных барышей выручка подскочила втрое.
И главное – на руках у него оставался козырной туз.
В этом полуразрушенном бедствиями и взвинченными ценами городе прочим беднякам приходилось спускать заработанное на неподъемное зерно, ему же с Чжоу Эрланом не требовалось тратить ни гроша из личных запасов на пропитание.
Ежедневного лимита в девятнадцать юаней и восемь мао, стабильно падающего из системы, с лихвой хватало на покупку калорийной современной еды, чтобы оба были сыты по горло.
А все добытые медные гроши, за вычетом расходов на дрова и обрезки, откладывались в кубышку.
Ночью на соломенных лежаках общего барака по-прежнему лютовали блохи.
Линь Юань засунул увесистый кошель в самую глубь соломы и вполголоса спросил пристроившегося рядом Чжоу Эрлана: ─ Эрлан, эта мертвецкая бирка, что у нас на руках, сгодится лишь для отвода глаз у городских ворот да в постоялом дворе. А если нам заблагорассудится податься куда подальше – скажем, прибиться к торговому каравану и уйти на благодатный юг, – сгодится ли такая бумажка?
Чжоу Эрлан как раз ковырял грязь под ногтями на ногах. Услышав это, он замер и покачал головой: ─ Братец, об этом и помышлять не смей.
Придвинувшись ближе, он шепотом пояснил: ─ Эта бирка мертвеца – пустая липа, пока власти не ищут, никто и не спросит. Но если идти с караваном, там заставы, там дорожные грамоты проверяют. Ради собственной шкуры купцы берут только чистых людей. Чтобы оседлать землю в этой династии Да Юн по совести, надо идти в уездный приказ, к писарям, ведающим Желтыми реестрами, дабы сменить мертвую запись на живую, или хотя бы узаконить свое имя. Это у них зовется «обелением».
─ И в какую копеечку это влетит? ─ задал главный вопрос Линь Юань.
─ Цена неписаная, всё от милости чиновных господ зависит, ─ прикинул в уме Чжоу Эрлан. ─ Да только сказывал мне как-то один грамотей: чтоб выправить чистое имя да задобрить всех от мала до велика, меньше чем в десяток, а то и пару десятков лянов серебра не уложишься.
При слове «серебро» Линь Юань умолк.
За минувшие дни у крепостной стены ему довелось наслушаться вдосталь разговоров отдыхавших на строительстве носильщиков.
Беженцев у стен с каждым днем прибывало, с северных застав доходили слухи о перебоях с продовольствием, и гарнизон в любой момент мог взбунтоваться.
В обветшалом здании династидии Да Юн на границах вовсю сквозило и капало.
При этом Линь Юань понимал лучше кого бы то ни было: сидевшие в столице под защитой дворцовых стен сановники и пальцем о палец не ударят ради спасения рубежей.
В глазах этих бенефициаров, пока пламя войны не лизнуло их собственные сады на заднем дворе, даже вымри вся северная граница до последнего человека, это сочтут в худшем случае утратой земель да выплатой дани.
В конце концов, режут не их усадьбы, и серебро из их сундуков утекает.
─ Эрлан, перескажи-ка мне еще раз здешние расценки, ─ вернулся к делу Линь Юань. ─ Сколько нынче в городе заколачивает простой работяга и какова цена за рис?
Чжоу Эрлан без раздумий отчеканил: ─ Носильщики у стены горбатятся от зари до заката, но через руки десятников до них доходит от силы два-три десятка монет. А за фунт скверного риса с песком на рынке просят сорок монет. За простую лепешку из отрубей, что прежде стоила три-пять монет, нынче дерут семь-восемь.
Линь Юань мысленно свел все в единую таблицу.
Фунт риса – сорок монет, лепешка – семь-восемь.
Если приравнять одну медную монету к современным двум-трем рублям, то дневной упорный труд низового работяги приносил ему покупательную способность в пятьдесят-шестьдесят рублей – ровно столько, чтобы не протянуть ноги с голоду.
А его сегодняшний чан принес сто мисок, из которых после вычета семидесяти процентов «охраны» стражнику Вану и десятка монет на дрова чистыми осталось сто пятьдесят с лишним медных грошей.
В переводе на современные деньги это составляло чистую прибыль в триста-четырехсот рублей.
Для бродяги, выживавшего в городе всего второй день, скорость накопления богатства была поистине чудовищной.
За один день он заколачивал больше, чем пятеро работяг вместе взятые за сутки каторжного труда без продыха.
И все же, по словам Чжоу Эрлана, приобретение законного статуса обошлось бы в добрый десяток лянов серебра.
В этом приграничном городе с его искаженными ценами простой люд признавал лишь медную мелочь да зерно.
Серебро же ходило лишь в крупных расчетах между купцами и богатеями.
На черном рынке за один лян серебра давали от полутора до двух тысяч хороших медных монет.
Десяток лянов – это почти двадцать тысяч медных монет.
В пересчете на нынешние рубли требовалось выложить не меньше десятка тысяч, чтобы купить себе законное звание «добропорядочного подданного» Да Юн.
И хуже всего было даже не количество денег, а само серебро.
Карманы Линь Юаня ломились от мелкой, пропахшей потом разменной монеты.
Вздумай он накопить пару сотен тысяч медных монет и обменять их на десяток блестящих серебряных лянов, на следующее же утро его бы зарезали в первой попавшейся канаве.
Нищий, не имеющий куска хлеба, заявившийся в управу слитком серебра высшей пробы ради покупки статуса – это всё равно что бездомный бродяга с чемоданом баксов, заявляющий в банке о вип-обслуживании. Чистейшее самоубийство.
Чем больше денег, тем выше опасность.
Поняв это, Линь Юань мгновенно осознал всю остроту нависшей угрозы.
Оставаться в этом общем бараке больше нельзя.
Каждый день приносит по сотне монеток, неделя – и наберется целая гора.
Звенеть медью при каждом движении опасно, а прятать ее в соломе – значит рисковать лишиться всего, ибо любой бродяга из барака может поживиться чужим добром.
К тому же ему приходилось ежедневно украдкой заказывать через систему «острое масло», а в таком вертепе разоблачение было лишь вопросом времени.
─ Эрлан, ─ Линь Юань перевернулся на другой бок и отрывисто отдал приказ. ─ У нас появились свободные деньги, в этом бараке мы больше не ночуем.
Чжоу Эрлан опешил: ─ Братец, да здесь всего по десять монет за ночь, великая экономия…──
Не дослушав, Линь Юань оборвал его твердым голосом: ─ Завтра чуть свет разделимся. Я пойду к стене варить похлебку, а ты бери деньги и отправляйся в тихие кварталы, подыщи нам небольшой дворик, пусть даже лачугу с глухими стенами. Лишь бы крыша не текла, а главное – чтобы кругом стоял надежный забор.
Ум Чжоу Эрлана работал исправно, он тут же вспомнил те диковинные пряности, что Линь Юань выливал в котел. Эту волшебную вещицу и впрямь нельзя было держать на виду у всех.
─ Понял, братец, ─ с тяжелым вздохом кивнул Чжоу Эрлан.
Бросив короткое «угу», Линь Юань смежил веки.