Спустя полмесяца такой жизни Линь Юань перестал походить на полудохлого пса.
Истина подтвердилась: выживает лишь тот, у кого есть еда.
За это время произошло одно примечательное событие: тот самый бродяга, которого Линь Юань с самого начала воспринимал как серьезную угрозу, тихо отдал Богу душу.
Он скончался на девятую ночь.
Умер тихо и незаметно.
Еще накануне вечером старик надрывно кашлял в углу и продолжал зыркать на Линь Юаня мутным взглядом.
А на следующее утро Чэнь Эрлан окликнул его пару раз – ответа не последовало.
Линь Юань подошел ближе: тело уже успело остыть и окоченеть.
Честно говоря, на душе у него отлегло.
Старик неизменно представлял собой опасность.
От одного его вида у Линь Юаня по спине ползали мурашки.
Все эти полмесяца Линь Юань опасался именно его, даже засыпая, зажимал под рукой тяжелый булыжник.
И все же, увидев человека мертвым, он испытал странную, трудноописуемую гамму чувств.
То была не столько скорбь или жалость, сколько жуткое ощущение абсурдности происходящего: человеческая жизнь обрывалась так легко и буднично.
В конце концов, Линь Юань прибыл из цивилизованного мира, с момента его исхода не прошло и месяца.
Регулярные порции готовой еды из доставки создавали у него иллюзию, будто связь с привычным укладом еще не порвана окончательно.
В те моменты, когда покойный старик сверлил его глазами, у Линь Юаня неоднократно возникало искушение прикончить соседа превентивно.
Однако он не решился пойти на убийство. И дело тут вовсе не в гуманности или избытке христианской морали.
Просто рука не поднималась.
Многие наивно полагают, будто в случае попадания в иную эпоху они мгновенно превратятся в хладнокровных убийц, способных без тени сомнения расправляться с любым встречным поперечным.
Чушь собачья.
Пусть эти смельчаки попробуют для начала сходить на рынок и зарезать живую курицу.
Когда нож оказывается в руке, а птичья шея прижата к разделочной доске – посмотришь, у кого хватит духу опустить лезвие.
Ради экономии средств Линь Юань в прошлом тоже пробовал готовить самостоятельно, покупая живую рыбу и птицу.
Рыбу еще удавалось оглушить ударом обуха, но на убийство курицы его решимости не хватало никогда – в итоге грязную работу всегда брал на себя сосед по съемной квартире, работавший поваром в ресторане.
С той поры Линь Юань прекрасно уяснил, что никакой из него не безжалостный головорез.
Бессилие рук – это не только про физическую слабость.
Это про крепость духа.
Современное общество вбивает в головы людей множество понятий: законы, мораль, гигиену, правила общежития и уважение к чужой жизни.
Заодно тщательно стерилизуя и выжигая ту звериную жилку, что издревле дремала в человеческом костном мозге.
Для обычного человека вид чужой крови – уже потрясение, никто не станет хладнокровно лишать ближнего жизни по первому капризу.
Не будь вокруг этого невыносимого голода, не угрожай окружающие вырвать кусок из горла, Линь Юань и мысли бы не допускал о кровопролитии.
Так или иначе, бродяга окочурился.
Одной угрозой стало меньше.
Но радости это не принесло.
Смерть сородича неизменно отзывалась в груди холодным предчувствием собственной участи.
Чэнь Эрлан же выжил.
На протяжении последних двух недель Линь Юань исправно подкидывал ему крохи.
Именно крохи – не больше.
То корочку белого хлеба.
То глоток пустой рисовой жижи.
В самый щедрый день перепадала половина постного парового пирожка.
Причем выдавалось всё это не ежедневно.
А примерно раз в два дня.
Ровно столько, чтобы не протянуть ноги.
Но о сытой жизни парню оставалось только мечтать.
Таков был первоначальный план Линь Юаня.
Ему требовалось, чтобы Чэнь Эрлан оставался в живых.
Однако откармливать его до состояния, когда в нем проснется дух соперничества, он не собирался.
В подобных краях слепая вера в ближнего равносильна добровольной передаче собственной жизни чужому палачу.
Первые дни после перемещения Линь Юань сполна прочувствовал всю жуткую физиологию голода. Наркотическая ломка, наверное, переносится легче, чем эта смертельная нехватка калорий.
Когда человек доведен до крайности, в каждом встречном мередится съедобная дичь, а в каждом соседе – смертельный враг.
У Линь Юаня в прежней жизни жила собака.
Сколь бы смирным ни был пес, стоило зайти разговору о защите миски, как у него наливались кровью глаза.
С людьми дело обстояло точно так же.
Хотя нет, порой люди вели себя много хуже зверей.
Мысль звучала цинично, но за полмесяца пребывания в Даюне Линь Юань усвоил её как первую заповедь выживания.
Эта реальность живо отбила у него всякие иллюзии.
Почитав в свое время исторические романы и посмотрев сериалы, он наивно полагал, будто любой попаданец в прошлое непременно блещет поэтическим слогом, кутит по кабакам или играючи добывает пропитание рыбной ловлей и охотой в ближайших лесах.
Особенно умиляли сказки про горные промыслы – будто тайга и горы вроде условной горы Хутоу только и ждут героя со списком координат.
Словно по часам в полдень там происходит респаун диких зверей.
Все эти дни Линь Юань только и слышал разговоры о свирепых тиграх-людоедах да горных медведях.
Вникнув в суть, он сообразил: полосатые хищники – это тигры, а «черные звери», скорее всего, медведи.
Обывателям сложно представить реалии дикой природы. В привычном мире за твоей спиной стоит наука и огнестрельное оружие, позволяющее отравить любую тварь свинцом на дистанции.
Здесь же – неведомый древний мир, где местное оружие годилось разве что на роль музейного экспоната. Вряд ли это можно было назвать полноценным боевым железом.
Более того, оборот оружия в те времена строго контролировался государством – по крайней мере, в этих краях.
Иными словами, парню предлагалось вооружиться проржавевшим тесаком сомнительной прочности и выйти один на один с голодным тигром или медведем.
Кто-то серьезно верит, что медведя можно завалить эпичным ударом в прыжке?
В зоопарке бывали?
Или сказки про то, как богатыри голыми руками тигров душили, принимали за чистую монету?
Линь Юалю сейчас больше всего хотелось собрать всех режиссеров подобных историй и поселить их на сутки в храме Шилимяо.
Всего на сутки.
Без еды.
Без воды – добывайте сами.
И без туалетной бумаги.
Пусть прочувствуют на собственной шкуре: в таком месте не до изысканных стихов – если не начнешь кровавым поносом страдать, уже считай, что предки соизволили защитить.
Не будь у него приложения для заказа еды, он бы загнулся здесь в первые же часы.
Впрочем, в ожидании смерти он тоже не сидел сложа руки – всё это время Линь Юань вел наблюдения.
Разумеется, издалека, не привлекая лишнего внимания.
Постепенно общая картина прояснилась.
Всех обитателей окрестностей Цинчжоу можно было разделить на три лагеря.
Первая сила – официальные власти.
Под их контролем находились городские ворота, они же проверяли подорожные, они же сгоняли народ на крепостные работы, погрузку зерна и рытье рвов.
Вторая сила – городские аристократы и зажиточные кланы.
Эти устраивали пункты раздачи каши и помощи голодающим.
На словах – благочестивая филантропия, на деле – тонкий расчёт.
Бедняков у стен слишком много: если они подохнут от голода, вспыхнет эпидемия или бунт. Чашка жидкой баланды позволяла держать массу в повиновении и параллельно отбирать крепких работников.
Третья сила – негласные главари бедноты и уличные бродяги.
Под их началом находились колодцы и водоемы.
Они не относились к чиновникам или знати, но имели тесные связи и со стражниками у ворот, и с прихвостнями из благотворительных харчевен.
Грязная работа, от которой брезгливо воротили нос чиновники и богатеи, выполнялась ими.
Кто имеет доступ к воде, кто идет в первых рядах за едой, у кого крепкие руки, а чьи жены и дочери еще способны привлечь взгляд – все эти детали они держали на строгом учете.
По сути, доведенных до отчаяния людей пропустили через жернова уже несколько раз.
Выжать из них было практически нечего.
Но даже с обтянутых кожей скелетов местные дельцы умудрялись сдирать последние соки.
Здоровых мужиков хватали в рабочие бригады.
На возведение стен, рытье рвов, перетаскивание камней, конвоирование провианта.
Женщин и молоденьких девчонок, если те сохранили хоть какое-то подобие человеческого облика, после нехитрых манипуляций отправляли в город.
Куда именно они попадали, Чэнь Эрлан и сам толком не знал.
Кто-то говорил – в служанки к богачам.
Кто-то – что их перепродавали через торговые агентства.
Иные шептались о веселых домах.
Ясно было одно: легкой судьбы им не видать.
Всех прочих – стариков, детей, больных и полуживых калек – оставляли за городской чертой.
Открыли полевую кухню – выстраивайся в очередь.
Явился вельможа – изображай благодарность.
Пришли чиновники – демонстрируй покорность.
А как человек испускал дух, его просто отталкивали подальше от дороги.
интерпретируя жизнь по заведенному порядку.
Линь Юань наблюдал за этим цирком с нарастающим изумлением. Всё происходило словно по отлаженной бюрократической схеме выбивания субсидий.
В здешних местах действовали свои правила.
Их хватало с избытком.
Только вот жить по ним простому человеку никто не собирался позволять.
Оставаться за стенами – значит навеки остаться безродным бродягой.
Для местных господ оборванцы даже за людей не считались – так, досадный мусор под ногами.
Итог полумесячных размышлений оказался суров: сперва необходимо пробиться внутрь Цинчжоу, зацепиться за хоть какой-то легальный статус, а уже затем планировать дальнейшие шаги.
Направление движения оставалось неизменным – поближе к имперскому центру, только там можно было рассчитывать на выживание.
Линь Юань отчетливо осознал, каким же баловнем судьбы он был, родившись в XXI веке.
В прошлом, читая в учебниках по истории про войны и смуты, он неизменно испытывал романтический трепет, воображая себя отважным военачальником, способным совершить великие подвиги.
Или вовсе примерял корону императора, глядя на мир исключительно с высоты трона.
Глупо, жалко и наивно.
Лишь столкнувшись с эпохой лицом к лицу, начинаешь понимать, что все эти великие исторические концепции и культ правителей – не более чем бредни оторванных от реальности романтиков.