Ночной Цинчжоу был далек от той залитой огнями и шумной суеты, что рисовали в позднейших исторических сериалах.
Стоило стемнеть, как за исключением высоких стен и богатых усадеб во внутреннем городе, внешние кварталы и трущобы заблаговременно погружались во тьму, и лишь в углах закрытых городских кварталов мерцали огоньки редких кабачков.
В такие места почтенные купцы и ученые мужи не ступали ни за что на свете.
За столами там сидели исключительно пройдохи да воришки, а еще – мелкие продажные чинуши из уездной управы да солдафоны.
В ту ночь старший стражник Ван, служивший в южной части города, оттолкнул масляную, прогнившую дверь одного из таких заведений.
─ Хозяин! Нарежь два цзиня требухи, неси два жбана огневицы, а сидящим сегодня братцам за мой счет поставь к столу по пиале мутного вина!
Старший стражник Ван развалился за свободным столом, с грохотом швырнув на него отвязанную с пояса саблю.
Следом он вытащил из-за пазухи тугой матерчатый мешочек и небрежно бросил его на дощатый прилавок.
– Бряк… – глухо разнеслось по шумному кабаку.
Звук сотен звенящих монет показался особенно резким на общем фоне.
Раньше, захаживая сюда, старший стражник Ван хоть и ел да пил задаром, но обычно ограничивался тарелкой битых огурцов да чаркой сивухи, до того прижимистый, что с паршивой овцы шерсти бы не стряс.
Нынче же он не только велел накрошить мяса, но и щедро угостил весь зал, и столь странное поведение тут же привлекло множество взглядов.
─ Ого, братец Ван, где это ты сорвал такой куш? – тут же услужливо заискивая, подбежало к его столу несколько уличных хулиганов.
Старший стражник Ван сделал большой глоток, утер рот тыльной стороной ладони и деланно замахал руками: ─ Какой еще куш? Просто кое-кто из понятливых лавочников на улице отсчитал немного на чай. Братьям тяжело ходить в дозорах, пускай разнообразят свой стол.
На словах он превозносил скромность, но самодовольство нувориша, у которого завелись деньги, так и перло наружу, скрыть его не удавалось.
В темном углу кабака сидел тощий мужчина.
На нем была точно такая же серая суконная форма, как у старшего стражника Вана, и он как раз закидывал в рот горсть соленых бобов.
Звали его Сунь Хэйцзы, и он надзирал за торговыми рядами в восточной части города.
Сунь Хэйцзы скосил глаза и в упор уставился на тяжелый кошель, лежавший на столе Вана, а на дне его взглядов промелькнула злоба.
Кормясь при одной и той же уездной управе, разве кто-то не знал чужих потрохов?
Мелким чиновникам династии Да Юн казна платила сродни милостыне.
За месяц жалования набегало всего восемьсот медных монет да две ши серого риса.
И даже эту малость главные писари и уездные воеводы то и дело норовили урезать под любым предлогом.
К тому же платили не каждый месяц, постоянно задерживая выплаты.
Хочешь жить в сытости – рассчитывай лишь на то, что удастся «соскрести» с улиц.
То есть, по сути, собрать дань с Линь Юаня.
Ну, если называть вещи своими именами – просто обобрать. Именно поэтому подобная должность вообще продолжала существовать.
Или, вернее, все начальство жило в расчете на серые доходы, ведь на честное жалование надеяться не приходилось.
Однако в Цинчжоу стояла многолетняя засуха, вокруг бродили толпы беженцев, а мелкие уличные торговцы обнищали до последней нитки.
Сунь Хэйцзы на востоке города почитал за великую удачу, если удавалось наскрести за день хотя бы с десяток медных монет.
А кошель старшего стражника Вана судя по очертанням и звону весил не меньше чем на триста-четыреста монет!
Да и вид у того был чересчур уж победный.
Сунь Хэйцзы проглотил остатки бобов и переглянулся с двумя своими подручными.
Ранним утром следующего дня.
Сунь Хэйцзы не отправился патрулировать восточный рынок, а вместе со своими людьми, переодевшись в потертые льняные обноски, тайком прокрался на южную окраину, к месту починки городской стены.
Без особого труда он отыскал длинный ряд больших глиняных чанов и уловил манящий, солоноватый аромат пряной похлебки, дразнивший аппетит.
Он собственными глазами видел, как Линь Юань черпал за деревянной ложкой густоту, и своими глазами видел, как медные монеты ручейком сыпались в деревянный ящик за его спиной.
К вечеру Сунь Хэйцзы затаился за полуразрушенной лачугой вдалеке и наблюдал, как старший стражник Ван явился точно к сроку, а Линь Юань почтительно протянул ему тот самый знакомый кошель.
У Сунь Хэйцзы глаза налились кровью.
С самого утра и до вечера он вел самый точный счет: по пять монет за пиалу, сколько всего вышло мисок, сколько людей прошло.
В общей сложности больше пятисот монет!
Сколько из них забрал себе этот Ван, он не знал, но три-четыре сотни – наверняка.
Когда Линь Юань свернул лавочку, старший стражник Ван прихватил кошель, прихватил двух подручных и, наигрывая веселый мотивчик, свернул в переулок.
Не успел он пройти до конца проулка, как дорогу ему преградили три фигуры.
Сунь Хэйцзы в своей стражнической форме, с саблей на поясе, криво усмехнулся и повернулся к нему: ─ Куда это ты так спешишь, братец Ван? Наверное, в веселый квартал нагрянуть собрался? -
Старший стражник Ван остановился, и его лицо мгновенно помрачнело.
Он оглянулся: позади в проулке путь тоже преградили двое незнакомых парней.
─ Сунь Хэйцзы, какого черта ты притащил сюда своих людей и суешься на мой южный участок? – Ван положил руку на рукоять сабли, а двое его подручных тут же подались вперед.
Сунь Хэйцзы неторопливо шагнул навстречу и сплюнул на землю: ─ Ничего особенного. Просто у восточных братцев в животах последнее время пусто, голодают. Слыхал я, в твоих краях объявился талантливый малый, что за день гребет по нескольку сотен монет. Как так? Придумал прибыльное дело, а с братьями поделиться забыл? -
У старшего стражника Вана сузились зрачки: он понятия не имел, кто проболтался об этом.
Впрочем, город тесен, и то, что кто-то позарился на доход, неудивительно.
Да и рассуждать об этом сейчас было некогда.
Он холодно усмехнулся: ─ Ты скребешь свой восточный рынок, я собираю дань на южном. Вода с колодцем не смешивается. Что, решил отнять кусок из моей миски? -
─ Не будь так холоден, братец Ван, ─ Сунь Хэйцзы хмыкнул и кивнул на выход из переулка. ─ Мне приглянулся тот парень, что торгует помоями из тухлых овощей – голова у него светлая, толковый малый. Давай сделаем так: одолжишь мне этого умельца на пару денекков, пусть он у подножья восточной стены тоже сварит пару котлов похлебки. Войско вон укрепления строит, у нас на востоке ведь тоже кусок стены имеется. Наши восточные братья – словно мачехины сироты, им ведь тоже надо хоть немного разнообразить стол, верно? -
Услышав это, старший стражник Ван пришел в бешенство.
Этот бизнес на похлебке теперь составлял основу его доходов.
Отправься Линь Юань на восток, вернется ли он вообще оттуда, если попадет в чужие руки?
─ Да чтоб тебя псы драли! – взревел старший стражник Ван. – Мой участок, мной защищаемый человек – сунешься, я тебе лапы поотрубаю! -
Не договорив, он стремительно бросился вперед и врезал Сунь Хэйцзы прямо в лицо.
С глухим хрустом из носа Сунь Хэйцзы брызнула кровь.
─ А ну бить их! – взвыл Сунь Хэйцзы, зажимая нос руками и бросаясь на врагов.
В узком тупике обе шайки мгновенно сошлись в рукопашной.
В кругах чиновников и низших уездных слуг действовало непреложное правило драки: ни в коем случае не обнажать оружие.
Сколь бы острой ни была саблей на поясе и сколь бы тяжелой ни казалась палка в руке, пусть даже в глазах застилало кровь от злости, никто не смел вытащить клинок.
Стоило пустить в ход оружие и нанести резаную рану, как это перестало бы быть обычной стычкой за сферы влияния в низах, превратившись в «вооруженную драку».
Предстань они перед уездным судьей или капитаном стражи, головы полетели бы с плеч у обеих сторон, расхлебывать такое не расхлебал бы никто.
Но совсем иначе обстояло дело с простым людом: простолюдины изначально считались существами низшего сорта.
Пока дело не доходило до откровенного убийства, власти на такие стычки внимания не обрачали.
Что же до презренных сословий – те вообще людьми не числились.
О беженцах и говорить нечего.
В город им все равно не пробиться.
Так что это была самая примитивная драка голыми руками.
Старший стражник Ван вцепился в волосы Сунь Хэйцзы и принялся со всего маху бить его головой о стену; Сунь Хэйцзы в ответ впился зубами в руку Вана, оторвав лоскут материи вместе с мясом.
Подручные катались по грязи, хватая друг друга за пахи, тыча пальцами в глаза и пиная под ребра, пока лица не покрылись кровью, а одежда не превратилась в грязные лохмотья.
Спустя добрых десять минут стороны выбились из сил и разошлись по углам.
Старший стражник Ван, зажав распухший правый глаз, тяжело дышал; Сунь Хэйцзы прислонился к стене, сплевывая кровь вместе с половиной выбитого зуба.
─ Ах ты, Ван… – Сунь Хэйцзы утер кровь с губ, глядя на противника ядовитым взглядом. – Такой лакомый кусок тебе одному не проглотить. Веришь нет, завтра же я выложу все уездном воеводе! Доложу, что ты самовольно собираешь поборы, грабишь мирных жителей и гребешь золото лопатами! Пришлют людей, схватят этого парня, найдут рецепт – и тебе, сукин сын, ни единой медной монеты не достанется! -
Выслушав Сунь Хэйцзы, старший стражник Ван молчал.
Его жалованье составляло восемьсот монет в месяц.
Но теперь Линь Юань ежедневно отстегивал ему больше трехсот пятидесяти!
За месяц набегало более десяти тысяч монет – целых десять серебряных лянов!
В таком дырсне, как Цинчжоу, уездный воевода за целый год со всем жалованием и надбавками едва ли насобирал бы сто лянов серебра.
А он, рядовой стражник, за месяц загребал десять. Если это всплывет наверх, последствия предсказуемы.
Что тогда останется на долю некоего Вана?
Разве он не понимал этого? Разумеется, понимал: с такой уймой денег в одиночку ему не справиться.
Потому что он изначально и не чаял разжиться подобным богатством.
Но грех не брать деньги, когда они идут в руки; пока удается, надо заколачивать монету.
Старший стражник Ван сжал зубы и в упор уставился на Сунь Хэйцзы: ─ Сколько тебе нужно? -
Сунь Хэйцзы оскалил окровавленные зубы и выставил пять пальцев: ─ Поделим по-братски, пополам. Парень пусть продолжает торговать на юге, ты собираешь выручку и отдаешь мне половину. -
─ Исключено! – наотрез отказался старший стражник Ван. – Я его прикрываю, я устанавливаю правила, а ты хочешь забрать половину лишь потому, что разомкнул губы? Максимум два к восьми! Тебе – два, мне – восемь. -
─ Ты меня за нищего держишь? Четыре к шести! Сброшу хоть медяк – завтра же пойду в уездную управу бить в барабан! -
─ Три к семерке! – стоял на своем старший стражник Ван, сверкнув свирепым взглядом. – Сунь Хэйцзы, я тоже рискую головою ради этого дела. Только три к семи! Получишь три доли за молчание. А если захочешь больше – ну так помирать вместе, я сегодня же прикончу этого парня, и пусть никому ничего не достанется! -
Сунь Хэйцзы всмотрелся в убийственный взгляд Вана и быстро все пересчитал.
Эта лавочка приносила Вану по триста пятьдесят монет в день, и три десятых составили бы чуть больше сотни.
Ему не нужно было делать ничего и рисковать – получать каждый день сотню монет даром куда выгоднее, чем целый день скрести улицы на восточной стороне.
─ По рукам, – Сунь Хэйцзы сплюнул кровавую слюну на землю и кивнул.
Старший стражник Ван отряхнул грязь, подошел ближе, и в темноте переулка они обменялись исполненными глубокого смысла взглядами.
─ Об этом знаешь только ты да я, – голос стражника Вана упал до шепота, пропитавшись угрозой. – Из этих семи долей большую забираю я, меньшую – ты. Если у тебя язык распустится и ты приведешь кого-то третьего делить добычу, еды в котле на всех не хватит. Тогда я прикончу тебя в первую очередь. -
Сунь Хэйцзы злобно фыркнул: ─ Не учи, перекрывать кому-то кислород – все равно что родителей убивать, я понимаю важность дела. -
Две перепачканные грязью и кровью руки в темноте наскоро пожали друг друга.
Кризис, способный разрушить похлебочную лавку Линь Юаня, был улажен прямо здесь, в смрадном тупике – грязнейшим образом, вполне в духе порядков низовой чиновничьей братии.
Самое ироничное заключалось в том, что сам Линь Юань, ежедневно отдававленный ради собственного спасения семь десятых доходов, и в страшном сне не мог вообразить, что отданные за выкуп деньги в темноте снова поделили по принципу «три к семи».
…
В то же самое время, в глухом переулке внутри города.
Линь Юань стоял в только что арендованном небольшом дворике.
В руке он держал обломок какой-то палки и изо всех сил пытался подпереть им расшатанную входную дверь, чтобы хоть как-то укрепить засов.
Чэнь Эрлан в соседнем навесе для очага бережно укладывал аккуратной стопкой только что купленные дрова.
Хотя глинобитная стена двора едва доходила человеку до груди и поросла сухой травой, этой ночью она дарила Линь Юаню невиданное доселе чувство покоя.
Вот только он еще не знал, что порой мир вовсе не намерен стоять на месте.