Не пройдя и нескольких шагов, барон Лиамс, останавливается и вновь отдается судорожному кашлю. Мужчина слегка склонился, словно пытался заставить невидимую сущность, которая медленно его убивала, покинуть тело, дабы вновь ощутить, что же на самом деле значит быть здоровым.
— КХЕ-КХЕ! — последовала тишина — КХЕ-КХЕ-КХЕ! — и вот опять молчит.
Мадам Одли только была хотела подойти к нему, как тут же беру ее за руку и тихо говорю:
— Не стоит…
Девушка посмотрела на меня с непониманием, потом вновь оглянулась на изнеможденного барона, пока тяжело не вздохнула и не отступила назад. Не хотелось ей оставлять, пусть и явно грубо, надменного человека, в страданиях, которые испытывало не только его тело, но и разум. Вот только помочь ничем не сможет. Отчего правильным будет — игнорировать болезнь, покуда будет выгодно для нашего расследования.
Мужчина глянул на руку, испачканную несколькими каплями свежей крови. Силы постепенно покидали его. Отчего два раза ступил на дырявые, прогнившие полы, остановился, отдышался и как-то рефлекторно рухнул на старенький диван, стоящий посреди гостиной.
Лишь сейчас я обратил внимание на то, какой же отвратительный запах стоял вокруг. Соединив в себе нотки протухшего мяса, заплесневевших от сырости досок и аромата потного тела, которое явно более месяца не видело подобие даже грязной воды.
«Ему самому-то не противно?» — пронеслась мысль, после чего осознал: когда тут за чистотой следить, когда собственное тело все больше походит на труп.
Как только дыхание барона стало ровнее, мужчина перевел на нас взгляд и все с той же злобой спросил:
— Собираетесь и дальше молчать?! — откашлявшись, продолжил — Давайте уже о вопросах поговорим, которые и привели, таких, как вы, ко мне! — мистер Лиамс вновь начинает тяжело дышать.
Отчего-то я не был удивлен его таким плачевным состоянием. Лишь подтвердилась догадка: вместе с окружающими стенами гнил и хозяин. Ему немного осталось. Подобно Бетти Лиамс он также скоро покинет нас.
Присаживаюсь напротив и спрашиваю:
— Мистер Лиамс, подскажите, насколько хорошими были ваши отношения с дочерью?
Мадам Одли как-то неловко встала за моей спиной, не смея хоть чего касаться из здешней мебели. Каждый из предметов поблизости был грязным, если и вовсе не сломанным. Будь то шкаф с чашками и тарелками из-под когда-то дорогого, но уже старого сервиза. Стол, отделяющий нас друг от друга, в котором несмотря на гладкую поверхность уже давно нельзя увидеть собственного отражения. Заканчивая диванами. Неудобные. Жесткие. Напоминая более камни. Вот только барон этого не замечал. Окружающая разруха была для него предмет бытия. Сродни нормы, что избрал для себя.
В слабом пламени от сальной свечки отчетливо виделась угасающая жизнь. Запечатлев истинный ужас человека, что просто не имеет шансов на спасения собственной души.
— Хорошими ли?! — резко воскликнул мужчина, после опять замолк — Хорошими… — на этот раз уже шёпотом — Хорошими… Я уверен… — повторял словно в попытках убедить самого себя.
— Значит, вы уверяете, что хорошо ладили со своей дочерью? — скрестил руки на груди, внимательно следя за каждым его малейшим жестом.
Мужчина, как-то укоризненно посмотрел на меня, затем сказал:
— Я вам больше скажу: именно я пытался помочь ей хоть что-то обрести в этой жизни… Она виновница своего разврата… Ни я… — барон облокотился на «деревянные» подушки и тут же закрыл глаза.
— О чем вы?
Мужчина молчал.
Только было хотел повторить вопрос, как слышу:
— О том, что я не могу назвать дочерью той, кого нашли в борделе… Мистер Джозеф…
— Джонатан.
— Не важно… — мистер Лиамс махнул рукой — Я к тому, что вы бы смогли и дальше относиться с любовью к своему ребенку, если бы узнали настолько шокирующие подробности из его личной жизни, доселе об это и вовсе не подозревая?
— Мистер Лиамс — барон слегка дёрнулся, заслышав с какой же серьезностью обратился к нему — Если бы мне пришлось с подобным столкнуться, то единственный человек, которого винил — я сам. Мне вина, что упустил ребёнка. Ведь моя святая обязанность заставить его войти в этот мир человеком и таким же покинуть.
Барон только было хотел возразить, как очередной приступ кашля настиг его. Напоминая всевышнего, которые пытается заткнуть бранный рот, лишь бы с него не слетали слова сродни оскорблениям собственного дитя.
— Кхе-кхе… — откашлявшись, мужчина не спешит говорить, сохраняя странную тишину, в которой отчётливо слышалось сопение заложенного носа. Прерывая молчание, короткой фразой, что и описывала все его отношение к дочери — Вам не понять… Это же не ваш позор…
Послышалась усмешка:
— С чего вы решили, что я далек от примеров падения человеческой личности? — каждое сказанное мной слово заканчивалось широкой улыбкой, от чего барон насупился, не желая верить, что и вправду мог лицезреть схожие преображения людского существа. — Поверьте, я, как никто другой, прекрасно понимаю, что значит потеряться в собственной судьбе. Пасть ниже некуда, что даже местные бродяги, будут казаться культурнее… последовала небольшая пауза — От чего не пытаетесь разжалобить. Вы сами творец своего будущего, посему, если хотите и дальше бранить родную кровь, то знайте, любая ругань будет обращена не в сторону покойной, а того, кто позволил подобному случиться.
Лицо его стало печальным. Казалось, в ранее безжизненных глазах, была заметна слабая тоска, по той, кого теперь не вернуть. Все уже случилось. Хотел он того. Пытался ли избежать. Ее история заимела свой финал.
Заметив, что фокус нашего разговора сместился в сторону лукавой жалости, решаюсь самостоятельно расставить нужные акценты, которые, как следователя меня больше всего и волнуют:
— Итак — мужчина и головы своей не поднял — Подведём же итоги нашей беседы. С дочерью вы ладили хорошо. Подскажите, может ли кто-то из слуг это подтвердить? Или же, например знакомые с вашей семьей? Подойдут любые мнения, главное, чтобы честные.
Барон усмехнулся:
— Значит мне теперь и вправду придется доказывать, что любил собственную дочь… — это не было вопросом. Лишь мысль, с которой должен смириться — Мистер Джозеф…
— Джонатан.
— Я бы хотел вас познакомить с каждым из возможных обитателей этого дома, вот только не могу… Я здесь один… Никого не осталось… Никого в принципе не было… Я возводил величие своей семьи… Фамилии!.. Самостоятельно.
— Извольте поинтересоваться, а как же мадам Лиамс?
— Скончалась от болезни легких шестнадцать лет назад.
— Слуги?
— Сбежали, как только дом стал разваливаться, да денег не осталось.
— Ну а что же вы скажите, про квартиры, которыми владеете? Они находятся аккурат центральных улиц, если вдруг запамятовали.
Мужчина удивился, затем рассмеялся. При том у него впервые получилось хоть что-то прочувствовать, чтобы это не было прервано очередным приступом кашля.
— Мистер Джозеф…
«Джозеф, так Джозеф…»
— Эти комнаты уже давно мне не принадлежат в привычном понимании этого слова. Слуги, как вы их назвали, обычные жильцы, решившие начать снимать пустующие метры. Как я уже говорил ранее — никто не сможет подтвердить мои слова о любви к родному дитя. Вам лишь остается поверить в непоколебимость сказанных речей.
Последовала усмешка после который губы сомкнулись в напыщенной улыбке:
— Как ни посмотри, но вы, барон, находитесь в очень выгодном положении. Замкнутые в своей болезни, ставшим пленником родового гнезда. Одиноко проживая дни, где никто и вовсе не узнает, если после очередной ночи не сможете проснуться… — на мгновение замолкаю — Поражаюсь я вашей логике, если и вправду думаете, что отсутствие живых свидетелей помогут скрыть трещины на фасаде семейной жизни…
— Замолчите! — перебил меня мужчина громким криком. — Я не намерен и дальше выслушивать беспочвенные обвинения, если не можете привести хоть одного доказательство моей вины. — лицо его в себе сочетало печаль, которая пряталась за сильным негодованием, вследствие, как ему кажется ложных порицаний за наигранную любовь.
— Вы действительно настолько уверены в своей правоте?
Мужчина смутился, заметив, насколько же уверенно я себя вел, словно уже давно имел множество показаний против медленно умирающего барона. Жалкого человека, что в своей смерти ничего не оставил. Забрав с собою память о некогда великом роде. Сгнившем в бедствующем положении последнего сына.
— Джонатан, я не был лучшим отцом для Бетти, но уверяю — к ее смерти я не причастен. Готов даже предположить, что в душе своей ношу скорбь по мертвой девочке… — голос его дрожал, а лик стал бледнее пуще прежнего — Я подобно вам, хотел бы знать причину, по которой Боги, решили покарать нашу семью… — послышался тяжелый вздох.
В его словах мне слышалась правда. Казалось, действительно печалился по внезапной кончине ребёнка, пусть и считает ее смерть — позором всего медленно исчезающего рода. Странные противоречия раздирали нутро изнутри. Ему хотелось рыдать, но сама мысль о пошлых помыслах, связанных с кровной плотью, вызывало в нем отвращение, доходя до настоящей рвоты.
И все же было нечто, о чем он продолжал молчать. Минуя угрозы разоблачения, поставив на заветную тишину все, ожидая момента, когда либо и вправду получится сохранить секреты собственной семьи, либо же правда станет странной истиной, от которой не получится и кровью отмыться.
— Мистер Лиамс, вам правда больше нечего мне рассказать? — решаюсь уточнить дабы дать попытку в чистосердечном признании, даруя возможность избежать ненужных эмоциональных потрясений, ведь сейчас у него есть выбор — Прошу, обдумаете мои слова подольше. Не следует спешить с ответом.
Мужчина, как-то тяжело вздохнул, подобно больному чахоткой, легкие которого уже давно ему не принадлежат, пока не говорит:
— Уверен. Казните же меня, если сомневаетесь.
— Что ж… Я вас услышал — не оборачиваясь обращаюсь к мадам Одли, что все время моего разговора с бароном стояла позади — Шерри, осмотритесь здесь повнимательнее и доложите мне все касательно последних дней Бетти Лиамс.