Экран в тускло освещенной комнате внезапно ожил. Тишину нарушили слабый шум помех и гул оживающего усилителя.
Началось мягкое, ритмичное постукивание, похожее на сердцебиение, за которым последовал едва слышный перебор гитарных струн. Слабый свет единственной лампочки озарял происходящее.
В кадре появилась рука. Тонкая, слегка дрожащая, с едва заметным тремором — она настраивала струны. На руке был длинный шрам, тянущийся от основания большого пальца к запястью, неровный и бледный, резко выделяющийся на коже музыканта.
Казалось, этот шрам сам по себе рассказывал историю — отметину боли и стойкости, вписанную в саму его сущность, напоминание о том, что некоторые раны никогда не заживают. Камера отказывалась показывать что-либо, кроме этой руки и гитары, словно прячась от остального мира на виду у всех.
Лица не было видно. Камера держалась близко, сосредоточившись на гитаре и руках, которые вот-вот должны были заиграть, будто сама музыка была единственным, что имело значение.
Мелодия началась — каждая нота зависала в воздухе, оставляя за собой эхо. Переборы становились громче, размереннее, и завораживающая мелодия начала обретать форму. И затем зазвучал голос:
Привет тебе, мой тёмный друг — ты снова здесь, со мной.В круговороте жизни, смерти ты стал моей судьбой.Твой шёпот рвёт мне душу в клочья, лезвием в тиши,Симфония из боли гложет сердце изнутри.
Я думал, знал, кем был тогда, до бремени времён,Но треснуло стекло зеркал — и я в себе сломлён.
По жизни, словно призрак, — всё стало чуждым мне.Бегу — но снова возвращаюсь к проклятой боли во тьме.
Ты говоришь: «Борись, держись», но я почти пустой.Вдох — это боль, слова — как груз, что давит на покой.Какой в пути есть смысл, если финиш — тот же ад?Как выжить, если каждый шаг — всё тот же поворот назад?
Быть может, в этой песне я откопаю правду лет,А может — тишина одна, где боли больше нет.
Но, может, смысл скрыт в строке, разбитой и живой:Искра во тьме, цветок в руинах, свет средь мглы глухой.Я спою свою печаль — пусть эхом рвёт покой,Быть может, груз моей вины исчезнет сам собой.
Зачем бороться, если я — лишь тень себя?Зачем мне жить, если финал не ждёт меня?
И тут всё остановилось. Гитара замолчала, экран на мгновение погас. Музыкант был измотан; руки, ещё недавно такие уверенные, теперь безвольно опустились. В тишине казалось, что на музыканта давит груз прожитых лет. Экран вновь замерцал и погас из-за отсутствия активности. Музыкант поднял руку, положил её на мышь и слегка потряс — компьютер снова ожил.
Музыканта звали Рой Шьям — не наш Рой Шьям, а Рой Шьям из этой вселенной. Дрожащими руками он нажал «загрузить», затем откинулся на спинку стула, сжимая грудь от смеси облегчения и боли. Название песни было «The Last Song» — «Последняя песня», и она только что была опубликована; его душа лежала обнажённой перед всем миром.
На мгновение он уставился на шрам на своей руке — тот самый, который, казалось, никогда не исчезнет. Он провёл по его неровной линии указательным пальцем. Прошли годы с тех пор, как он его получил — глупая случайность на кухне, или так он себя убеждал.
Но иногда он задавался вопросом, не значило ли это что-то большее. Напоминание.
Видео начало стремительно набирать просмотры. Рой сидел неподвижно, едва замечая растущие цифры на экране. Нервозность и истощение окутывали его, словно туман, но глубже этого было нечто ещё — нарастающее давление, желание сделать все хорошо, словно его разум пытался расколоться на две части.
Комментарии посыпались потоком — добрые слова, поддержка. Он читал их, но они ощущались как эхо в комнате, в которой его не было. Они не казались реальными. Ничто из этого не казалось реальным. Не то чтобы он не ценил эти слова — просто они больше не могли до него достучаться. Больше нет.
А затем пришла волна.
Оглушающая волна боли обрушилась на него — не физической, а скорее дезориентирующей. Будто его нервы начали работать в обратном направлении, словно его душу втиснули в слишком тесный сосуд, готовый вот-вот лопнуть. Он согнулся, сжимая грудь, пока бешено колотящееся сердце билось о рёбра чужим, незнакомым ритмом.
Он вспомнил.Он вспомнил всё.
Воспоминания — не сны, не галлюцинации, а настоящие воспоминания — обрушились на него, как несущийся товарный поезд.
Его жизнь до всего этого.
Космическая станция. Чёрная дыра. Вакуум рвал его тело на лоскуты. Бесконечный крик, который он так и не успел закончить.
Сокрушительная сила гравитации, сворачивающая время, пространство и его самого. Его атомы растягивались, словно нить, пока не оборвались. Тьма была не просто тьмой — она была пустотой.
Рой судорожно вдохнул, вцепившись в грудь, сердце билось так сильно, что казалось — оно вот-вот разорвётся.
И вдруг всё мгновенно прекратилось.
Он резко втянул воздух ртом — вкус был неправильным: пластик, кровь и что-то новое. Его чувства кричали, перегруженные, утверждая, что он не должен быть здесь.
— Нет, — выдавил он, голос тонкий, срывающийся. Мышцы дрожали. Кости ныли. Кожа казалась натянутой, словно он ещё не привык к этому телу… или давно из него вырос.
— Нет. Не снова. Я должен был закончить.
Он пошатываясь подошёл к столу, опрокидывая бумаги, наушники — всё, что попадалось на пути. Руки дрожали. Эти руки дрожали. Они были не его.
Не те, что когда-то держали проверочные работы с плохими оценками в его первой жизни.Не те, что сжимали металлическую консоль в предыдущей.Не те, что тянулись к тому, кто никогда не вернётся.Не те, что тянулись к шлюзовой двери, закрытой перед ним.
Он резко распахнул ящик стола, на ощупь роясь внутри, пока пальцы не наткнулись на стекло. Зеркало.
Но откуда он знал, что там есть зеркало? Он сам не знает, как, но он просто чувствовал.
Он рывком подтянул зеркало к себе.
И замер.
И это отражение заставило его затаить дыхание.
Это был он. Но в то же время нет.
Лицо смотрело в ответ в отражении.Оно было бледнее, чем его собственное, линия челюсти — резче, цвет глаз — чуть другой, ровно настолько, чтобы заметить. Причёска — иная. Когда Рой поднял руку к лицу, он снова заметил шрам на кисти. Он был не его.
Кто, чёрт возьми, этот Рой?
Он наклонился ближе к зеркалу, почти умоляя его. Шёпот сорвался с губ:
— Кто… я?
Каждая клетка его тела кричала о смещении, будто его душу скрепили скобами в чужой коже.
Чем дольше он смотрел, тем более чужим себя чувствовал.
И всё же каким-то образом он знал это тело — его привычки, его шрамы, его воспоминания. Они были доступны ему, как книга, которую он уже прочитал, но так и не прожил.
Воспоминания о нашем Рое тоже никуда не делись, глубоко запечатленные, не желавшие замолкнуть. Они переплетались с этой новой жизнью, наслаиваясь друг за другом, за его глазами.
Он знал всё, что сделала эта его версия, каждого друга, каждую ложь, каждую бессонную ночь с гитарой и нашёптыванием выдуманных строк в темноту. И всё же ничто из этого не ощущалось его собственным.
Даже движение давалось странно.
Конечности не слушались, словно ему приходилось заново учиться существовать.
Его «я» было рассыпано по реальностям:обычный школьник, погибший в переулке с криком;невезучий астронавт, разорванный космической силой;и теперь… музыкант с мозолистыми пальцами и тихой комнатой, полной чужих воспоминаний.
Три жизни.Три смерти.
Каждая сдирала ещё один слой того, кем он себя считал, и теперь он был лишь эхом того, кем когда-то был на самом деле.
Он наклонился к зеркалу ещё ближе, будто оно могло сказать ему что-нибудь. Хоть что-то. Но оно лишь отражало человека, который больше не помнил форму собственного лица.
И всё же вопросы терзали его:
Что значит жить, когда жизнь, в которой ты просыпаешься, — не твоя?Зачем воплощать завтра, если оно сотрет всё, что я сделал сегодня?*Что значит идти дальше… когда каждая часть тебя кричит, что ты вообще не должен существовать?
Слезы навернулись на глаза Роя; он не позволил им упасть, потому что, если бы он начал плакать сейчас… он не знал, сможет ли когда-нибудь остановиться.
Рой пытался думать, ему хотелось торговаться – торговаться за что угодно, лишь бы вернуться к нормальной жизни. Он отдал бы всё, чтобы вернуться в тот момент, когда уходил из школы. Отдал бы всё, чтобы выйти на главную дорогу, как говорил Киран.
Но он ничего не мог сделать, поскольку понятия не имел что происходит.
Тишина в комнате давила, густая и удушающая. Он едва заметил мягкие шаги в коридоре, пока дверь не скрипнула, открываясь.
— Рой? — мягкий голос позвал сзади, разрывая тишину. — Ты в порядке?
Рой сразу узнал этот голос; манера речи тоже была знакомой, но в то же время странно отстраненной.
Рой замер, его взгляд по-прежнему был прикован к отражению в зеркале. Он поставил зеркало на стол, не оглядываясь.
Он не знал, что сказать и что чувствовать. Человек, которого он знал с детства — нет, с рождения, — казался одновременно бесконечно близким и бесконечно далёким.
Последний раз он видел этого человека утром перед школой.
Это была Амма — та Амма, к которой он должен был вернуться в своей первоначальной жизни. Нет. Это была не его Амма. Это была Амма этого тела.
Голос матери вновь прорезал туман его мыслей — мягкий, но тревожный:
— Завтрак готов, сынок. Тебе нужно поесть перед школой.
Рой моргнул, выныривая из оцепенения. Он потёр глаза, пытаясь стряхнуть слёзы и тяжесть от услышанного голоса его… их Аммы. В груди все еще болело, сердце все еще бешено колотилось, но он не хотел обременять маму всем этим.
Он не мог обернуться.
— Да, — прошептал он, голос слегка дрогнул. — Я в порядке.
Мать замялась, затем вошла в комнату полностью. Она остановилась у двери, внимательно наблюдая за ним; Рой чувствовал, как её взгляд скользит по беспорядку, а затем возвращается к нему.
— Если захочешь поговорить, я рядом. Ты ведь знаешь это, бета**?
Рой кивнул, хотя не был уверен, что это правда. Трудно было объяснить то, что он чувствовал — или даже понять, есть ли что объяснять. Возможно, лучше было притвориться. Молчать. Продолжать жить так, будто всё нормально — как делал этот Рой уже много лет.
— Я сейчас спущусь, — сказал он, натянув слабую улыбку и отвернувшись, глядя куда угодно, только не в её глаза. Эта улыбка была скорее маской, чем чем-то настоящим.
Это было отвратительно.
Амма не стала настаивать. Раньше — несколько лет назад — она бы надавила, но теперь у неё не осталось на это сил. Она лишь сжала губы в тонкую линию, сказала: «Мм-хм», — и вышла.
Дверь тихо щёлкнула, и Рой снова остался один, когда туман мыслей вернулся.
Он поднял зеркало и снова уставился на отражение. Вопросы кружились, а боль притворства, лжи и обмана вгрызалась изнутри.
Руки дрожали, когда он снова провёл пальцами по шраму на запястье — неровному напоминанию обо всём, что было до этого.
— Может быть, в этой жизни, — прошептал он пустой комнате, — я найду хоть какой-то ответ.
Тяжело вздохнув, он заставил себя двинуться, вышел из комнаты и направился вниз по лестнице. В воздухе витал знакомый запах завтрака — такой же, как всегда, и всё же снова другой.
*В английском языке это игра слов (tomorrow/today), которая создает красивый контраст. В русском языке выражение «завтра не помнит сегодня» звучит как техническая ошибка или фраза из плохо переведенного фильма. Я перевел фразу как получилось, но грубо говоря звучит она как завтрашний день не сохранит память о том, какой ценой он был достигнут.
**Бета— это слово из языков хинди/урду, которое часто используют в индийских семьях (даже говоря на английском). Оно означает сын или ребенок