«Вторая семья»

Скитаясь по бескрайним лесам и горным хребтам, я наконец позволил себе задуматься о том, что давно откладывал: о собственном облике.

Как ни крути, а с каждым перерождением моя внешность менялась кардинально. Другой овал лица, иной разрез глаз, другой рост. Мелочи, но в совокупности они складывались в совершенно чужого человека. И если я собираюсь задержаться среди смертных на пару тысяч лет — а тела мне всё равно придётся менять, — мне нужен единый, неизменный образ. Тот, который будут узнавать. Тот, который станет моим.

Я остановился на краю лесной поляны, где кроны расступались, пропуская косые лучи закатного солнца. В округе не было ни души — лишь обычная живность: пара оленей у ручья, стая птиц над верхушками сосен. Ни одного разумного существа в радиусе десятков километров. Никто не увидит.

Я прикрыл глаза и погрузился в биомагию.

Процесс был давно отработан, но сейчас я подходил к нему иначе. Не просто выращивал сосуд — я рисовал.

Белые, как первый снег, волосы — короткие, слегка растрёпанные, будто их вечно ерошит ветер. Рост — два метра с лишним: тело, которое не гнётся под весом прожитых эпох. Сухая, точёная мускулатура, сила, вплетённая в сами волокна плоти, без гротескной горы мышц. Резкие, благородные черты Перворождённого, в которых угадывается порода, но не откровенная нечеловечность.

Дольше всего я задержался на глазах.

Левый — стальной серебряный: оттенок, который мой взгляд приобрёл после пробуждения Очей Изначального Источника. Я не стал его прятать — пусть останется напоминанием о пройденном пути. Правый — бирюзово-синий, как глубокое море, какого этот мир ещё не видел. Гетерохромия. Пусть те, кто умеет читать, видят в ней знак. Пусть остальные просто запомнят человека с разными глазами.

Астральные спирали, миллион лет назад занявшие место зрачков, я утопил вглубь радужки — теперь они проступают лишь тогда, когда я сам этого захочу. Для случайного взгляда мои глаза будут почти человеческими.

На груди, над сердцем, я вплёл в кожу чёрную клинописную звезду — татуировку из клиновидных лучей, единственный узор на теле, который отныне будет только моим.

Когда тело было завершено, я взялся за одеяния. Белоснежная церемониальная роба с золотой вышивкой по вороту и рукавам, поверх — длинный плащ с узором по подолу. На лоб лёг тонкий золотой обруч со звездой. Поясницу стянул тёмный кожаный пояс с массивной звездой-пряжкой, а белые сапоги украсило золотое чеканное плетение с холодными синими камнями.

Да. Такой вид, такие одеяния мне явно подходят.

Я открыл глаза и поймал своё отражение в гладкой поверхности лесного озера. Вгляделся. Поправил воротник. Развернулся, оценивая, как плащ ложится при движении.

И настолько залюбовался, что пропустил момент, когда за моей спиной хрустнула ветка.

Обычный медведь. Ни капли маны, ни искры магического потенциала — просто двести килограммов голодного мяса и когтей. Почувствовать его ауру было теоретически возможно, но для этого пришлось бы сосредоточиться на уровне, на котором я не находился уже очень, очень давно. Зачем, когда вокруг нет ни единой угрозы?

Я обернулся — и получил огромной лапой прямо в грудь.

Удар был смехотворным. Для моего тела — ничто. Но когти прошли по ткани, и белый рукав с золотой вышивкой — моя новая, только что сотканная одежда, в которую я вложил последние полчаса, — лопнул от плеча до рёбер.

Вот же ублюдок.

Я не сдержался. Не рассчитал. Просто отмахнулся — коротким, раздражённым движением ладони, вложив в него долю процента кинетического импульса.

Медведь оторвался от земли. Вокруг него вспухла видимая ударная волна, примявшая траву в радиусе десяти метров, и туша улетела куда-то вдаль, прочертив в вечернем небе нелепую дугу.

Тишина.

Я моргнул. Посмотрел на пустое место, где только что стоял зверь. Посмотрел на порванный рукав.

— Ладно, — пробормотал я. — Надо проверить, куда он там прилетел. Вдруг живой.

По кровавому следу — редким каплям, падавшим с высоты, — я быстро добрался до точки, где крови оказалось больше всего.

И замер.

Передо мной возвышались огромные кованые ворота, вделанные в каменную стену, которая уходила влево и вправо, теряясь в сумерках. По бокам от входа горели факелы, а на самих створках темнели ещё влажные разводы. Медвежья кровь.

По обе стороны от ворот стояли двое стражников в лёгких доспехах. Они смотрели на кровавые потёки на металле. Потом — на небо, откуда, судя по всему, прилетела туша. Потом — на меня.

И, кажется, не могли решить, что из увиденного страннее: кровь на воротах или человек в белом с золотом, вышедший из леса с рваным рукавом и совершенно спокойным лицом.

Их рты были приоткрыты. Копья в руках чуть заметно дрожали.

Первым голос нашёл тот стражник, что повыше.

— Это… медведь, — произнёс он медленно, не опуская копья. — Он что, правда прилетел сюда? Из леса?

— Похоже на то, — ответил я честно. — У нас возникло небольшое разногласие. Он принял его слишком близко к сердцу.

Стражники переглянулись.

— Это Одноглазый, — тихо сказал второй. — Месяц он рвал патрули на перекрёстке. Вчера принял три арканных болта от мастера Хаэля — и даже не поморщился. Мы уже отправили в Гильдию запрос на платиновое звено.

— Тогда немудрено, что он был зол, — пожал я плечами. — Хотя, признаюсь, я не держал зла. Он всего лишь испортил мне рукав.

Я поднял порванную руку. Стражник посмотрел на золотую вышивку, на белую ткань, на звезду, проступавшую на груди сквозь разрыв, — и, кажется, окончательно решил, что направлять на меня копьё не стоит.

Он опустил его.

— Баэлен, страж южных ворот, — представился он уже сдержаннее. — Это Наэлис. Вы… избавили нас от беды, чужеземец. За Одноглазого Гильдия назначала награду. Правда, желающих её получить не находилось.

— Считайте награду своей, — сказал я. — Мне она ни к чему.

Наэлис, всё ещё щурясь, шагнул ближе:

— Тогда кто вы? Ваши одеяния не из этих краёв. И глаза…

— Кёка. Путник. Из очень далёких земель.

— Путник без поклажи, без коня и, держу пари, без бумаг.

— Без, — легко согласился я. — Я не люблю бумагу. Она имеет обыкновение сгорать в самый неудобный момент.

Баэлен хмыкнул. Наэлис не улыбнулся, но плечи его опустились — напряжение уходило.

— Тогда в пограничном городке вам задерживаться не стоит, — сказал он. — Без бумаг староста к вечеру же сдаст вас допросной. Другое дело — столица. Там Регистрационная палата Священного Союза выдаёт гостевые печати чужеземцам. Особенно магам. Вы ведь маг, не так ли?

Я посмотрел на порванный рукав.

— Вроде того.

— Значит, печать вам дадут без лишних вопросов, — кивнул Баэлен. — В столице теперь нужны сильные люди: война с демонами затянулась, каждый клинок и каждое заклинание на счету. Полдня ходу по Королевскому тракту. Сильварэн не пропустите — с холма уже видны стены.

— Сильварэн, — повторил я, запоминая. — Благодарю.

Я кивнул обоим и шагнул мимо ворот. За спиной донёсся приглушённый шёпот Наэлиса:

— Баэлен… ты видел его глаза? Один — как лунный свет, другой — как море…

— Молчи и стой, — так же тихо ответил старший. — Таких людей не расспрашивают.

Я не торопился. Давно я не шёл по обычной дороге пешком — и хотел почувствовать этот мир не с высоты, а с земли.

Королевский тракт жил своей жизнью: мимо скрипели телеги, обгоняли пилигримы с посохами, гулко прошёл караван дварфов, пахнущий железом и копчёным мясом. Я шёл среди них, слушая обрывки разговоров — о ценах, об урожае, о Гильдии, о войне, которая казалась далёкой и в то же время просачивалась во всё, как сырость в камень.

К полудню холм раскрылся, и я увидел столицу.

Сильварэн не разочаровал. Белые каменные стены с эльфийской резьбой поднимались в три яруса, а ворота стояли распахнутыми, глотая пёстрый людской поток. Внутри город гудел.

Эльфы в лёгких плащах теснились у лотков рядом с широкоплечими людьми; дварфы спорили с купцами о цене руды; авантюристы с гильдейскими жетонами на поясах проходили группами, громко обсуждая заказы. Над крыльями улиц реяли знамёна Священного Союза — белые с золотым древом, — а на досках у перекрёстков висели объявления: «Разыскиваются культисты Демонического Континента. Вознаграждение…»

Я шёл медленно, оглядывая всё. Шум, запах свежего хлеба и раскалённого металла, звон наковален в ремесленном ряду, смех, споры, жизнь.

В моём мире такая жизнь родится лишь через миллионы лет. А разумных существ я не видел воочию ни разу в жизни — ни эльфов, ни людей, ни дварфов. Всё, что я знал о них, было собрано по гримуарам, расчётам и собственным догадкам. Потому я и пришёл сюда, в чужой мир: увидеть своими глазами, как расы живут, как строят города, как торгуют, ссорятся и мирятся. Чтобы, когда в моём мире родятся первые дети, я знал, какой мир для них выстраивать.

И вот теперь я шёл внутри чужой жизни, простой чужеземец в белом плаще, и впитывал всё, как ученик.

Это было… приятно. Странное, забытое чувство.

Ремесленные ряды сменились кварталом учёных. Шум стал тоньше, улицы — шире и чище. А затем, за очередным поворотом, дома расступились — и я остановился.

Впереди возвышалось здание такой сдержанной и точной красоты, что даже я, вырезавший дворцы из цельных гор, замер на несколько секунд.

Высокие шпили белого камня тянулись вверх, соединённые воздушными аркадами; между ними медленно, без всякой опоры, вращались кольца бледно-голубого света. Фасад покрывала тончайшая резьба, и для моих Очей она не была просто украшением: руны складывались в единый дышащий контур, к которому мановые токи стягивались со всего города, как реки к морю.

Сквозь широкие ворота текли студенты в мантиях разных цветов — усталые, возбуждённые, повторяющие на ходу формулы и высекающие пальцами тусклые искры.

Над входом вязью эльфийского письма было выведено:

«Королевская Магическая Академия».

Я смотрел на шпили, на кольца света, на нити маны, сходящиеся в одну точку, — и чувствовал то, чего не испытывал уже очень давно.

Любопытство.

Я долго смотрел на поток студентов у ворот, и чем дольше смотрел, тем отчётливее мысль созревала в решение.

Познавать мир со стороны — значит не познать его вовсе. Я мог бы ещё сто лет бродить по улицам и остаться чужаком. Но академия… академия — это мир в миниатюре. Дети разных рас и сословий, преподаватели, несущие сумму здешних знаний, дружба, ссоры, первые провалы и первые победы. Если я хочу понять, как живут смертные, я должен жить среди них. Не рядом — внутри.

Проблема была в форме.

Взрослый чужеземец без прошлого — это Регистрационная палата, стража и лишние взгляды. Ребёнок — другое дело. Детей принимают без вопросов. Их учат, им прощают, за ними присматривают. А одарённый ребёнок — это гордость, а не угроза.

Но ребёнок не может поступить сам. Ребёнку нужна семья. Опекун. Подпись на вступительных бумагах.

Значит, план был прост и по-своему ироничен: найти семью, показать способности и уговорить их на моё поступление.

Когда-то семья вышвырнула меня, решив, что я бездарен. Теперь я сам постучусь в дверь новой семьи — существо, чьей силе нет меры. У судьбы странное чувство юмора.

Я отвернулся от ворот и углубился в тихий сквер на академическом холме, где старые дубы укрывали меня от посторонних глаз, и позволил биомагии течь.

Перемена была мягкой, как выдох. Рост стекал — два метра с лишним превратились в фигуру мальчика лет десяти. Черты смягчились, теряя жёсткую породистую резкость. Белые волосы потемнели, став чёрными, с едва заметным фиолетовым отливом на солнце; непослушная прядь торчком встала на макушке. Гетерохромия исчезла: оба глаза стали фиалковыми, глубокими и спокойными, а астральные спирали и клинописная звезда на груди ушли под кожу, спрятанные до лучших времён. Белоснежная роба с золотом перетекла в иное одеяние: чёрную робу с золотой отделкой и тёмно-фиолетовый плащ с аметистом у ворота.

Я подошёл к парковому фонтану и посмотрел на отражение.

Из воды глядел черноволосый мальчишка с фиалковыми глазами, в которых за детской живостью пряталось древнее спокойствие.

— Сойдёт, — сказал я отражению.

Жилой квартал я обходил медленно, читая людей не взглядом — сутью. Мимо дома богатого торговца я прошёл, не задержавшись: аура липла жадностью. Мимо особняка чиновника — холодным расчётом. Таких дверей мне не нужно было. Я искал другое.

У маленькой лавки с вывеской «Зелёная ветвь» я остановился. Изнутри тянуло теплом — не печным, а тем, что бывает в домах, где друг о друге заботятся. И рядом с теплом — старое, тихое горе, давно отгоревшее, но не превратившееся в злобу.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, пахнуло сушёной мятой и корой дуба.

— Секунду! — донеслось из-за высокой стойки.

Женщина в простом платье тянулась на цыпочках к верхней полке, где стояли бутыли с настойками. Табурет под ней предательски качнулся. Она ахнула, бутыль соскользнула с края полки — и я просто повёл пальцем.

Бутыль замерла в воздухе в ладони от пола. Затем мягко, будто её опустили чьи-то заботливые руки, встала на прилавок. Табурет под женщиной так же беззвучно выровнялся.

В лавке повисла тишина.

— Мира! — из задней комнаты, припадая на левую ногу, вышел крепкий седоватый мужчина с ремнём оружейника через плечо. — Что стряслось?..

Он увидел меня. Потом бутыль. Потом жену.

— Это… ты? — медленно спросил он.

— Я, — кивнул я. — У вас табуреты неверные.

Мира вдруг рассмеялась — сначала нервно, а потом в голос, прижав ладонь к груди. Гарек — так он представился — хмыкнул и выставил на прилавок три чашки.

Через десять минут я сидел за их столом, грел руки о травяной отвар и рассказывал полуправду, которая в главном была правдой:

— Меня зовут Кёка. Я сирота. Бродил по свету, пока не понял, что сила во мне проснулась сама, без учителя. Я хочу учиться в академии. Но без семьи туда не принимают.

— Ты знаешь, сколько стоит год обучения, мальчик? — Гарек покачал головой. — Нам с Мирой таких денег и за десять лет не собрать.

— Одарённые сироты сдают вступительный на королевскую стипендию, — ответил я. — Я слышал в Гильдии. Если я сдам — платит казна.

— А если не сдашь? — тихо спросила Мира.

— Тогда останусь с вами и буду помогать в лавке. Я не собираюсь быть обузой.

Гарек смотрел на меня долго, по-мужски, без жалости, но и без злости.

— Почему мы? В городе полно богатых домов. Постучался бы к любому, показал бы свой фокус — тебя бы с руками оторвали.

— Потому что богатые дома увидели бы в моём таланте выгоду, — ответил я. — А вы увидели ребёнка.

Мира ахнула и отвернулась, сделав вид, что поправляет скатерть. Гарек молчал. Потом тяжело вздохнул:

— Ты знаешь, что такое семья, мальчик? Это не крыша и не хлеб. Это когда тебя терпят рядом, даже когда ты неудобен. Даже когда тяжело.

— Знаю, — ответил я. — Лучше многих.

Он протянул мне ладонь — широкую, в старых шрамах. Я вложил в неё свою, маленькую и чужую для себя.

— Тогда по рукам, Кёка. Бумаги опеки оформим за неделю. А вступительные, слышал я, через три.

Мира, не выдержав, обняла меня поверх стола — и я замер, не зная, куда деть руки. Миллион лет никто не обнимал меня так: просто так, без расчёта и страха.

И впервые за миллион лет мне не хотелось быть где-то ещё.

Так во второй раз в моём существовании у меня появилась семья. В этот раз я выбрал её сам.