Я не спал.
Ворочался, как дурак, с бока на бок, смотрел в потолок, потом в стену, потом снова в потолок. В комнате было тихо, только где-то за окном шумел ветер, и мне от этого шума становилось ещё хуже. Казалось, даже он знал: я трус.
«Признаться. Всего-то. Подойти и сказать. Два слова. Или три. Или сколько там надо...»
Я сел. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. Город внизу спал, и только редкие огни дрожали в темноте, как мои шансы.
«Она смотрит на меня иначе. Или мне кажется? Нет, не кажется. Иногда она задерживает взгляд. Иногда улыбается, когда думает, что я не вижу. Но это может быть просто... симпатия? Дружба?»
Я упёрся лбом в холодное стекло.
«Господи, я миллионы лет прожил, а боюсь признаться девушке. Если боги это видят, они сейчас ржут».
Отошёл. Сел на пол. Прижал ладони к лицу.
«Надо поговорить с кем-то. Только не с ней. Сначала с теми, кто понимает. Или хотя бы делает вид».
Я не заметил, как наступило утро. Просто небо за окном сначала стало серым, потом розовым, потом залилось светом. Я всё сидел и думал. Наконец поднялся, умылся ледяной водой, долго смотрел на своё отражение.
— Ну что, герой, — тихо сказал я. — Пора.
И вышел.
Первым, кого я встретил, был Аэридан.
Он сидел внизу, в зале, и лениво ковырял вилкой остатки вчерашнего ужина. Увидев меня, приподнял бровь.
— Ты выглядишь так, будто всю ночь спорил с призраком.
— Почти.
— И как?
— Проиграл.
Он хмыкнул, отодвинул тарелку, кивнул на стул рядом.
— Садись. Рассказывай.
Я сел. Несколько секунд просто молчал, собираясь с мыслями. Потом выпалил:
— Я хочу признаться Хинате.
Аэридан не подавился. Не засмеялся. Даже не улыбнулся. Он только чуть склонил голову, глядя на меня, как на пациента.
— И что ты хочешь ей сказать?
— Ну... что она мне нравится. Что я... что я её... — я осёкся. — Блин. Уже на этом спотыкаюсь.
— Тогда начни с простого.
— С чего?
— С правды. Подойди и скажи: «Хината, я к тебе неровно дышу». И всё.
— «Неровно дышу»? — я уставился на него. — Звучит как болезнь.
— А что, любовь — это разве не болезнь?
— Ты невозможен.
— Я реалист.
Я вздохнул, потёр лицо.
— Ты правда думаешь, что это сработает?
— Нет, — честно ответил Аэридан. — Но хотя бы будет смешно.
— Спасибо. Помог.
Он хлопнул меня по плечу.
— Ладно. Если серьёзно — не тяни. Чем дольше думаешь, тем хуже. Она не дура. Она уже всё видит.
— Думаешь?
— Уверен. Просто ждёт, когда ты сам решишься.
— А если не ждёт?
— Тогда тем более не тяни.
Я уставился в стол. Аэридан снова взял вилку.
— Иди к Зейну. Он тоже скажет что-то дельное. Ну, или попытается.
Я кивнул и пошёл.
Зейна я нашёл на тренировочной площадке.
Он бил по столбу с такой силой, что щепки летели. Я остановился в стороне, дождался, пока он закончит, и только потом подошёл.
— Зейн. Есть разговор.
— О Хинате? — спросил он, не оборачиваясь.
— Откуда знаешь?
— У тебя на лице всё написано. Ты как влюблённый щенок. Даже хуже.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Он воткнул меч в землю, сел на бревно, жестом пригласил меня сесть рядом.
— Ну? — спросил он. — Сказал ей?
— Ещё нет.
— Почему?
— Боюсь.
— Чего?
— Что она откажет.
Зейн задумался. Потом сорвал травинку, покрутил в пальцах.
— Знаешь, что я понял, пока мотался по миру?
— Что?
— Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал.
— Это банально.
— Зато правда.
Он посмотрел на меня.
— Ты сильный, Кёка. Ты умеешь ломать миры. Но с ней ты робеешь, как мальчишка. И это нормально. Но если ты не скажешь, то однажды это сделает кто-то другой. И тогда ты будешь жалеть.
— Она не такая.
— Она красивая. Добрая. За ней будут ходить. Уже ходят.
Я сжал кулаки.
— Кто?
— Да шучу я. Расслабься.
Он хлопнул меня по спине.
— Просто иди и скажи. Не думай о том, как. Скажи как есть. Лучше неловко, но честно, чем красиво, но лживо.
— Ты сейчас говоришь, как мудрец.
— Я и есть мудрец. Просто скрываю.
Мы посидели немного молча. Потом Зейн встал, потянулся.
— Ладно. Мне ещё столб добивать. А ты иди. И не тяни.
Я пошёл дальше.
Эргана я нашёл в библиотеке.
Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и листал какую-то старую книгу. Увидев меня, не удивился. Только кивнул.
— Я всё ждал, когда ты придёшь.
— И что думаешь? — спросил я, опускаясь на соседнее кресло.
— Думаю, что ты боишься не её. Ты боишься себя.
Я не нашёлся, что ответить. Потому что он попал.
— Любовь — это не битва, — продолжил Эрган, не отрываясь от книги. — Ты не можешь её просчитать. Не можешь предугадать, что она ответит. И это сводит тебя с ума.
— Есть немного.
— Это хорошо.
— Почему?
— Потому что ты живой. Настоящий. Не идеальный. И если она увидит тебя таким, настоящего, и всё равно выберет тебя — это будет честно.
— А если не выберет?
— Тогда ты хотя бы будешь знать. И это тоже честно.
Я откинулся на спинку, глядя в потолок.
— Ты всегда так спокоен?
— Нет. Просто сейчас говорю о твоей жизни, а не о своей. Чужое всегда проще.
Я невольно усмехнулся.
— Спасибо, Эрган.
— Не за что. Иди. И не мучай себя.
Он снова уткнулся в книгу.
А я пошёл дальше.
Вейлу я нашёл в саду.
Она сидела на скамейке, вокруг неё кружились светлячки, хотя ещё было светло. Заметив меня, она улыбнулась.
— Ты идёшь по замку, как по минному полю.
— Потому что так и есть.
— Признание?
— Откуда вы все знаете?!
— Кёка, у тебя всё на лице.
Я сел рядом, обхватив голову руками.
— Я не знаю, что делать.
— А я знаю.
— Что?
— Просто быть собой.
— Это не помогает.
— Помогает. Просто ты ещё не пробовал.
Она коснулась моей руки.
— Ты ведь не просто так её выбрал. Ты увидел в ней что-то настоящее. И она в тебе. Не нужно слов. Нужно, чтобы она почувствовала.
— А если не почувствует?
— Тогда ты будешь знать. И это тоже путь.
Я поднял голову, посмотрел на неё.
— Ты говоришь, как старшая сестра.
— Я и есть старшая сестра. Во всех смыслах, кроме крови.
Я кивнул.
— Спасибо.
— Иди. И не затягивай. Иначе я сама всё расскажу.
— Только попробуй.
Она рассмеялась, легко толкнув меня в плечо.
Я встал.
Впереди было ещё много людей, у которых я хотел спросить совета.
И где-то в конце этого пути — Хината.
Из сада я вышел не сразу.
Стоял, смотрел, как Вейла кормит светлячков какими-то крошками, как она улыбается, и думал, что у неё это получается — быть рядом, не давя. У неё вообще многое получалось легко. Она умела слушать так, будто твоя боль — самая важная вещь на свете.
— Не стой, — бросила она, не оборачиваясь. — Иди уже. А то увижу, что вернулся, — сама расскажу.
— Всё-всё, ухожу.
Я поднял руки, будто сдаюсь, и пошёл прочь.
Внутри было странно. Не легче, но и не так страшно, как утром. Будто я выпустил наружу часть того, что давило. Как закипевший чайник, с которого приподняли крышку. Пар вырвался, но вода ещё не остыла.
Я не хотел возвращаться в замок. Там было слишком много её присутствия. А мне нужно было подумать. И, если честно, я хотел спросить ещё кого-нибудь. Не из друзей. Из тех, кто не знает меня как бога, как разрушителя, как «Смерть всего сущего». Из тех, кто видел во мне просто парня, который ходит по двору и иногда мешается под ногами.
Я пошёл к рабочим.
У замка их всегда было много: каменщики, плотники, конюхи, поварята. Они видели меня каждый день, но не лезли с вопросами. Сначала я думал, что из страха. Потом понял: им просто всё равно. У них своя жизнь, свои заботы, свои маленькие трагедии. И это меня успокаивало.
Первым мне попался старый каменщик.
Он сидел на перевёрнутом ведре у стены, чинил кладку, ругался на раствор и на молодых, что опять всё сделали не так. Я подошёл, встал рядом, засунул руки в карманы.
— Занят? — спросил я.
— А что, не видно? — буркнул он, не отрываясь.
— Видно. Поэтому и спрашиваю.
Он поднял голову, прищурился.
— Ты чего такой смурной? Случилось чего?
— Да так. Думаю.
— О бабе?
Я аж поперхнулся.
— С чего ты взял?
— А с чего ещё так ходят? — он усмехнулся, обнажив щербатые зубы. — Когда всё в порядке, не думают. А когда что-то не так — ходят, как в воду опущенные.
Я помолчал.
— Не то чтобы не так. Просто... не знаю, как сказать.
— Кому?
— Ей.
Каменщик кивнул, будто услышал что-то очень знакомое.
— Ну, это всегда так. Слова в горле. Потом скажешь — и легче.
— А если не скажу?
— Тогда будет жрать изнутри.
— Это точно.
Он отложил мастерок, вытер руки о фартук.
— Знаешь, что я понял за свою жизнь?
— Что?
— Женщина не любит, когда мужик слишком долго думает. Она, может, и сама уже всё решила. А ты всё ходишь, как кот вокруг миски.
— Сравнение.
— Зато верное.
Он хлопнул меня по плечу, оставив на рубашке белёсый след от раствора.
— Иди и скажи. Хуже, чем есть, уже не будет. А если скажешь — может, и лучше станет.
Я постоял, глядя, как он возвращается к работе, и пошёл дальше.
У конюшни было тихо.
Пахло сеном, лошадьми и нагретым деревом. На скамейке сидел молодой конюх и что-то вырезал из щепки. Увидев меня, он не вскочил, не поклонился, только кивнул.
— Господин, — произнёс он.
— Брось. Просто Кёка.
— Ну, Кёка.
Я сел рядом. Мальчишка был моложе меня на вид, но глаза у него были такие, будто он уже всякого навидался.
— Слушай, — начал я, — можно спросить?
— Спрашивай.
— Как думаешь, если парень боится признаться девушке — это нормально?
Он перестал строгать, задумался.
— Нормально. Но если будет долго бояться — она уйдёт.
— Думаешь?
— Уверен. Девушки любят, когда их не мучают.
Я усмехнулся.
— Откуда знаешь?
— У меня сестра. Она мне все уши прожужжала про одного парня: и то он не так сказал, и это не так сделал. А на деле — просто не решался. Так и не сложилось.
— И что она?
— До сих пор одна. Жалеет.
— О чём?
— Что он молчал. И что она сама не поняла.
Я задумался.
— Спасибо, — сказал я.
— Да не за что. Только вот это...
Он кивнул на мою рубашку.
— У тебя грязь на плече.
— Это от каменщика.
— А, тогда понятно.
Он снова уткнулся в свою щепку, а я пошёл дальше.
Поварята были шумные.
Они высыпали из кухни, как горох из стручка, и тут же затихли, увидев меня. Но не со страху, а из уважения. Я махнул рукой.
— Не обращайте внимания. Просто прохожу.
Один из них, вихрастый, с обожжённым пальцем, переглянулся с другим и вдруг спросил:
— Господин Кёка, а вы правда с богиней ходите?
Я замер.
— С какой богиней?
— Ну, с той, что светится. Хината. Про неё говорят.
— Что говорят?
— Что она вас спасла. И что вы за ней ходите, как тень.
Я не знал, смеяться или злиться.
— Я не хожу.
— Ну, не ходите. Но смотрите.
— И что?
— Ничего. Просто красиво.
Я выдохнул. Внутри что-то дрогнуло.
— Слушай, а ты бы на моём месте что сделал?
— Сказал бы.
— Вот так просто?
— А чего тянуть? Если красивая — иди и скажи. А то кто-нибудь другой скажет.
Я постоял, глядя, как они переглядываются и хихикают, и пошёл прочь.
Везде одно и то же.
И, чёрт возьми, все были правы.
Уже у самых дверей кухни я остановился.
Не потому что хотел есть. Просто оттуда так пахло, что ноги сами сбавили шаг. Тёплый хлеб, тушёное мясо, специи. Настоящий, живой запах. Он был таким уютным, что на секунду захотелось просто сесть на пол, привалиться к стене и не думать ни о чём. Не о признании, не о Хинате, не о том, что все вокруг, кажется, уже знают о моих чувствах. Просто дышать.
— Господин?
Я обернулся.
В дверях стояла девчонка лет четырнадцати, в фартуке, с мукой на щеке. Она смотрела на меня с любопытством, но без страха. Рядом с ней, чуть позади, жался паренёк с деревянной ложкой, будто его застукали за воровством.
— Ты чего? — спросил я.
— Вы стоите тут... уже долго. Может, вам чего?
— Нет. Просто запах.
— А, — она улыбнулась, и на щеках появились ямочки. — Это пироги. С капустой и грибами. У нас с утра тесто ставили.
— Пахнет вкусно.
— Так заходите. Дадим горячий.
Я хотел отказаться. Но не смог. Внутри что-то дрогнуло, и я пошёл за ней.
На кухне было шумно и жарко. Молодая кухарка ругалась на мальчишку, что пересолил похлёбку. Кто-то гремел сковородками. Кто-то резал мясо. Пахло дымом, жиром, зеленью. Всё двигалось, кипело, жило.
Меня усадили за маленький стол у окна. Поставили тарелку с пирогом. Пирог был горячий, с поджаристой корочкой. Я отломил кусок, подул, попробовал.
— Вкусно.
— Правда? — девчонка просияла. — Я сама лепила!
— Правда. Очень.
Она убежала к печи, а я остался сидеть, жевал и смотрел, как за окном качается яблоня. Ветки гнулись под тяжестью плодов. Некоторые яблоки уже упали на землю, и вокруг них кружились пчёлы.
«Почему я не могу так просто? — подумал я. — Взять и сказать. Как этот пирог. Взял, попробовал, поделился».
Я доел. Поднялся. Сказал спасибо. Девчонка снова улыбнулась, и я поймал себя на том, что улыбаюсь в ответ.
Настроение было странное. Светлое, но с трещиной.
Я шёл по двору, не разбирая дороги, и вдруг увидел у колодца старую женщину. Она сидела на лавке, вытянув ноги, и грела лицо на солнце. Рядом стояло ведро с водой. Я подошёл, зачерпнул ковш, напился.
— Хорошая вода, — произнёс я.
— Сладкая, — согласилась она, не открывая глаз.
Я сел рядом.
— Можно вопрос?
— Можно.
— Вы когда-нибудь боялись признаться?
Она приоткрыла один глаз, посмотрела на меня, потом снова закрыла.
— Все боялись, сынок. И те, что вон, с мечами, и те, что на кухне. И ты.
— И что делали?
— Кто-то говорил. Кто-то молчал. А потом жалел.
— А вы?
— Я сказала. Давно. Ещё девчонкой.
— И как?
— Он убежал.
Я замер.
— Убежал?
— Ага. Испугался. Тогда так было принято.
— И что вы?
— Поплакала. Потом вышла замуж за другого. И всю жизнь думала: а что, если бы?
— Жалели?
— Не знаю. Но помню. Это и есть жалость.
Она открыла глаза, посмотрела на меня.
— Ты не убегай, слышишь? Даже если страшно. Стой и говори. Пусть она решает. Но пусть знает.
— А если откажет?
— Тогда хотя бы не будет «а что, если бы».
Я долго сидел, глядя, как она щурится на солнце. Потом поднялся.
— Спасибо.
— Иди уже. А то весь день, как неприкаянный.
Я пошёл.
Слова этой женщины засели во мне крепче, чем все советы друзей. Потому что от неё веяло прожитым. Настоящим.
Я вышел за ворота замка и направился в город.
Улицы встретили меня шумом: торговцы, дети, собаки, грохот телег. Я шёл медленно, просто глядя по сторонам, и сам не заметил, как оказался у лавки, где продавали ленты.
— Молодой человек! — окликнула меня торговка. — Подойдите! Есть новые ленты, из самого Асвера!
Я остановился. Ленты были красивые: синие, сиреневые, серебристые. Она, помню, говорила, что любит сиреневый.
— Вот эту, — показал я.
— Хороший выбор. Для сестры?
— Нет.
— Для невесты?
Я сглотнул.
— Для... одной девушки.
Торговка улыбнулась, так, по-доброму, как умеют только женщины, которые всё понимают.
— Тогда берите ещё вот эту. Серебристую. Она к сиреневому подходит, как луна к сумеркам.
— Беру.
Она упаковала ленты в тряпицу, перевязала бечёвкой.
— И запомните: девушки любят, когда дарят не просто вещь, а знак. Что вы думали о ней, когда выбирали.
— Я думал.
— Вот и скажите. Что думали.
Я отдал монету, взял свёрток, пошёл дальше.
Внутри было тесно. И тепло. И страшно.
Я повторял про себя слова, которые скажу. Они путались, ломались, рассыпались. Но я всё равно их повторял.
Как молитву.
Как шаг.
Как первый шаг к ней.
От лавки я ушёл не сразу.
Сделал пару шагов, остановился, снова посмотрел на свёрток. Он был тёплым от моих пальцев, хотя внутри лежали просто ленты. Две полоски ткани. Но они вдруг стали тяжелее, будто вместе с ними мне в руки вложили что-то большее. Надежду. Или её подделку.
— Молодой человек! — снова донеслось сзади.
Я обернулся. Торговка махала мне рукой, высунувшись из-за прилавка.
— Забыли! — крикнула она. — Сдачу!
Я покачал головой.
— Оставьте себе.
— Так не годится! — она выскочила из-за лавки, догнала меня, дыша так, будто бежала через весь рынок. — Вот. Возьмите. Я честно торгую.
Она сунула мне в ладонь несколько медяков. Я сжал их, не зная, куда деть.
— Спасибо, — только и сказал.
— И не мни так этот свёрток! — добавила она, поправляя бечёвку. — Ленты же помнутся. Девушка оценит, если будет красиво.
— Вы прямо всё знаете.
— Я тридцать лет на рынке. Тут кого хочешь выучишь.
Она улыбнулась, махнула рукой и пошла обратно. А я остался стоять, как дурак, с лентами в одной руке и медяками в другой.
«Ладно. Идём дальше».
Я пошёл вниз по улице, к реке. Там было тише. Пахло водой, илом и свежестью. На берегу сидели рыбаки, ставили сети, перекликались. Дети бегали по мосткам, бросали в воду камешки. Я остановился у перил, посмотрел, как течёт вода.
«Она отказала бы? Или нет? Если бы я просто подошёл и сказал...»
Мысли не складывались. Они были как эти камешки: падали в глубину и исчезали, оставляя круги.
Рядом встал какой-то мужик с удочкой. Закинул, замер, глядя на поплавок.
— Хороший день, — произнёс он.
— Да.
— А вы чего такой? Будто с похорон.
— Да нет. Просто... думаю.
— О девушке?
Я повернулся.
— И вы туда же?
Он усмехнулся, не отрывая взгляда от поплавка.
— Так у вас на лице написано. У всех, кто на этом мосту стоит с таким видом, одно и то же.
— И что вы им говорите?
— Ничего. Они всё равно не слушают.
— А если бы слушали?
Он на секунду задумался.
— Сказал бы: не смотри на воду. Смотри на неё. Вода течёт, и она не ждёт.
Я перевёл взгляд на реку. Поплавок дёрнулся, мужик дёрнул удочку. Пусто.
— Вот видите, — сказал он, снова насаживая наживку. — Пока думал, рыба ушла.
— У вас не клюёт.
— И у вас не клюнет, если будете ждать.
Я невольно усмехнулся.
— Спасибо.
— Да не за что. Лучше купите вон у той старухи яблоко. Сладкое, как мёд.
Я посмотрел, куда он кивнул. Под деревом, у самой воды, сидела старуха с корзиной яблок. Я подошёл.
— Почем?
— Медяк за два.
— Давайте.
Она выбрала мне самые красные, положила в подол, как в ладони. Я взял, откусил. И правда — сладкое, аж липко.
— Хорошие, — сказал я.
— А то. Сама собирала.
— А вы... — я замялся. — Вы замужем?
Она рассмеялась, запрокинув голову.
— Уже пятьдесят лет как.
— И как это?
— Что?
— Быть с кем-то так долго.
Она перестала смеяться, посмотрела на меня внимательно.
— Это как яблоня, — сказала она. — Сажаешь, поливаешь, ждёшь. Иногда ветер ломает. Иногда черви. Но если не уйдёшь — однажды наешься яблок.
— Красиво.
— Правда.
Я доел яблоко, огрызок бросил в воду. Он поплыл, покачиваясь, вниз по течению.
— И ещё, — добавила старуха, когда я уже собрался уходить. — Не дари ей слишком много. А то испугаешь.
— Почему?
— Потому что если мужчина слишком старается, это значит, он сомневается. А девушка это чувствует.
— Тогда что дарить?
— Время. И слова. Остальное — потом.
Я кивнул, хотя не до конца понял. Но что-то в её словах было правильное.
Я шёл обратно к замку, а солнце уже начало клониться к закату. Улицы стали мягче, тени длиннее. Всё вокруг будто замедлилось. И я вместе с ним.
У ворот я встретил стражника. Того самого, что дежурил у входа каждое утро. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой.
— Что, опять гуляли?
— Да.
— И как?
— Нормально.
— А вид у вас, простите, как у человека, который репетирует речь.
— Может, и так.
Он переступил с ноги на ногу, поправил ремень.
— Я вот своей жене три раза пытался сказать. И знаете, что понял?
— Что?
— Не бывает идеального момента. Есть просто момент. И если ты его упустил, потом хоть на голове стой.
— И как в итоге?
— Сказал на кухне, когда она резала лук. Она даже не обернулась. Только спросила: «Точно?» А я: «Точно». И всё.
— И всё?
— И всё. Уже десять лет живём.
Я засмеялся. Он тоже.
— Ладно, — сказал я. — Спасибо.
— Идите спать, господин. Завтра будет день.
Я прошёл в замок. Внутри было тихо. Только где-то далеко играла музыка — наверное, слуги что-то праздновали.
Я поднялся к себе. Сел на кровать. Достал свёрток с лентами. Развернул. Сиреневая и серебристая — они лежали на тряпице, как два обещания.
«Завтра. Я скажу завтра».
Но внутри я знал, что это «завтра» уже было трижды. И если так пойдёт дальше, оно превратится в «никогда».
Я лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза.
Перед тем как уснуть, я снова увидел её лицо. И, наверное, впервые за весь день не испугался.
Утро встретило меня не светом, а тишиной.
Той самой, которая бывает только перед решением. Когда ещё ничего не сказано, но уже всё ясно. Я открыл глаза, полежал, глядя в потолок, и вдруг понял, что больше не хочу откладывать.
Сегодня.
Всё будет сегодня.
Я встал, подошёл к окну, отдёрнул штору. Небо было светлым, но не ярким. Мягким. Как будто мир подыгрывал: не жал, не торопил. Просто давал время собраться.
«Сначала умыться. Потом одеться. Потом выйти. Потом...»
Я оборвал мысль. Потому что «потом» упиралось в неё. В Хинату. И от этого в груди всё сжималось, как перед прыжком в холодную воду.
Умылся. Вода была ледяная. Я держал ладони под струёй, пока они не заныли. Потом долго смотрел в зеркало, стараясь увидеть не того, кем стал, а того, кем она меня видела.
— Неплохо, — тихо сказал я себе. — Почти человек.
Оделся тщательнее обычного. Не парадно, но аккуратно. Сменил рубашку, поправил пояс, провёл ладонью по волосам. Свёрток с лентами лежал на столе. Я взял его, повертел, сунул за пазуху.
Уже у двери остановился. Сделал глубокий вдох. Выдох. И шагнул в коридор.
Замок просыпался. Где-то внизу громыхали вёдра, пахло свежим хлебом. Я шёл по ковровой дорожке, стараясь не думать о том, что будет через час. Ноги несли меня вперёд, а внутри всё звенело, как натянутая струна.
И тут меня окликнули.
— Кёка.
Голос был спокойный. Низкий. Такой, что я остановился раньше, чем узнал его.
Мирри.
Он стоял внизу, у лестницы, в простом тёмном плаще. Без стражи. Без свиты. Без той давящей ауры, от которой раньше гнулись колени. Просто отец, пришедший в дом сына.
— Надо поговорить, — сказал он.
— Я как раз собирался...
— К ней? — он кивнул на свёрток, что я прижимал к груди.
Я сглотнул.
— Да.
— Поговори. Но сначала выслушай меня.
Он не приказал. Не потребовал. Просто стоял и ждал, и в этом ожидании было что-то такое, отчего я не смог отказать.
— Хорошо, — произнёс я. — Только недолго.
Он кивнул, и мы пошли в малый зал.
Там было пусто. Только у окна стоял стол с двумя стульями. Мирри сел первым, я — напротив. Свёрток положил перед собой, как доказательство серьёзности намерений.
Мирри долго молчал, разглядывая меня. Потом усмехнулся — едва заметно, уголком губ.
— Я помню, как сам когда-то стоял перед твоей матерью и не знал, куда деть руки.
Я поднял глаза.
— Ты?
— Я. Думаешь, мне всё давалось легко?
— Ты всегда казался... уверенным.
— Это маска. Я носил её так долго, что она приросла.
Он помолчал.
— Когда я впервые увидел твою мать, я не мог связать двух слов. А когда всё-таки заговорил — сказал такую чушь, что она три дня надо мной смеялась.
— И что ты ей сказал?
— Что она похожа на закат, но без дождя.
Я невольно улыбнулся.
— И что она ответила?
— Что это бред. Но улыбнулась. И в этой улыбке я понял: у меня есть шанс.
Он посмотрел на меня.
— Ты, конечно, не я. Ты умнее. Но и тебе мешает то, что мешало мне.
— Что?
— Гордость. Ты боишься, что тебя отвергнут. И от этого готов молчать вечность.
— Это не гордость. Это...
— Страх. Не важно, как назвать. Но если не сделаешь шаг, потеряешь её.
Я опустил взгляд.
— Она может отказать.
— Может. И что?
— И я останусь один.
— А сейчас ты с ней?
Я не ответил.
— Вот видишь, — продолжил Мирри. — Сейчас ты тоже один. Просто притворяешься, что не один. И это хуже.
Я сжал пальцы на свёртке.
— Почему ты решил помочь? — спросил я. — Разве тебе не всё равно?
Мирри откинулся на спинку.
— Ты мой сын. Пусть и очень странный. Пусть и выросший в другом мире. Пусть и ненавидящий меня.
— Я не...
— Ненавидишь. Я знаю. Но это не мешает мне быть твоим отцом.
Он наклонился чуть вперёд.
— Я не умею быть добрым. Не умею быть тёплым. Но я умею быть рядом. Когда это нужно.
— И сейчас нужно?
— Да. Потому что если ты сейчас всё испортишь, я буду винить себя.
— Причём тут ты?
— При том, что я не научил тебя этому. Любви. Словам. Тому, как не бояться.
Я смотрел на него и впервые за долгое время видел не Верховного Правителя, не чудовище, не того, кто вырвал моё ядро. А просто уставшего человека, который тоже когда-то боялся.
— И что мне ей сказать? — тихо спросил я.
— Правду.
— Какую?
— Ту, которую ты сам себе боишься признать.
— А если она не готова?
— Тогда дай ей время. Но не молчи. Иначе всю жизнь будешь стоять у лестницы с этим дурацким свёртком.
Я не выдержал и рассмеялся. Тихо, с облегчением. Мирри снова усмехнулся.
— Вот так лучше.
— И всё же, — я покачал головой, — не верится, что ты даёшь советы о любви.
— Я многое умею, сын. Просто редко это показываю.
Он поднялся.
— Ну, не смею больше задерживать. Иди. Пока не передумал.
Я тоже встал, взял свёрток. Постоял, глядя на отца.
— Спасибо.
— Не за что.
— Нет, правда. Это... неожиданно.
— Жизнь вообще неожиданная. Иди.
Я уже дошёл до двери, когда он окликнул:
— И, Кёка.
Я обернулся.
— Если она скажет «нет» — не натвори глупостей.
— Каких?
— Уничтожать миры. Сжигать города. Впадать в Бездну.
— Постараюсь.
— Постарайся.
И он вышел в другую дверь, оставив меня одного.
Я стоял, прижимая свёрток к груди, и чувствовал, как внутри всё дрожит. Но теперь к страху примешивалось что-то ещё.
Решимость.
Я вдохнул. Выдохнул. И пошёл к Хинате.
Я дошёл до середины коридора и остановился.
Ноги вдруг перестали слушаться. Будто в пол вросли. Я стоял, как истукан, и смотрел вперёд, туда, где за поворотом была её дверь. Свёрток с лентами жёг грудь, будто под рубашкой лежал не шёлк, а раскалённый уголь.
«Если я сейчас войду... и скажу... а она...»
Мысли рассыпались.
И тогда я подумал о том, о чём не думал уже очень давно.
«Кто умеет понимать чувства лучше всех? Кто не боится слов? Кто говорит так, что даже боль становится понятной?»
Ответ пришёл сам.
Эльдрас.
Я даже не удивился. Просто замер, глядя в стену, и понял: да. Он. Пусть он враг. Пусть он ломал меня. Пусть он — часть всего, что со мной случилось. Но никто из ныне живущих не разбирался в чувствах так, как он.
«Он играл с ними, как с огнём. Он знал, как они устроены. Как бьют. Как ломают. Как исцеляют. Даже если не умел любить — он точно умел понимать».
Я развернулся.
Пошёл не к ней. К выходу.
Замок ещё не проснулся окончательно. Слуги сновали по двору, но я не замечал их. Я шёл, прижимая свёрток, и повторял про себя:
«Только спросить. Не драться. Не напоминать. Просто спросить».
Я не знал, где он. Но я знал, как его найти.
Он всегда оставлял след. Не магический. Другой. Запах? Нет. Ощущение. Будто воздух в тех местах, где он побывал, становился чуть холоднее. Чуть тоньше. Чуть опаснее.
Я вышел за ворота. В лицо ударил ветер. Я прикрыл глаза, прислушался к себе.
«Где ты?»
И словно в ответ где-то на краю сознания шевельнулось.
Я пошёл.
Не в город. В лес. Туда, где деревья выше, а тени гуще. Туда, где он любил появляться, когда хотел поговорить без свидетелей.
Лес встретил меня тишиной.
Птицы молчали. Даже ветер будто ждал, что будет дальше. Я шёл, раздвигая ветки, и в голове крутились вопросы. Не те, что я боялся задать. А те, что боялся додумать.
«Почему именно он? Почему не Аэридан, не Зейн, не Вейла? Они дали советы. Живые, тёплые. Но они говорили со мной, как с тем, кого любят. А мне нужен был тот, кто не любит. Тот, кто видит насквозь. Тот, кто скажет правду, даже если она как нож».
Спустя час я его почувствовал.
Он стоял у ручья, спиной ко мне. Плащ не шевелился, хотя ветер был. Он всегда так стоял: будто мир вокруг него замирал.
— Я знал, что ты придёшь, — произнёс он, не оборачиваясь.
Я остановился.
— Откуда?
— У тебя на лице написано. Ещё вчера.
— И что ты видишь?
— Человека, который хочет признаться. И боится до одури.
Я не стал спорить. Просто подошёл и встал рядом. Ручей был мелкий, быстрый, вода перекатывалась через камни, как стеклянные шарики.
— Мне нужен совет, — сказал я.
— От меня?
— Да.
— Это неожиданно. Даже для меня.
— Ты разбираешься в чувствах.
Он усмехнулся, не поворачиваясь.
— Я разбираюсь в слабостях. Чувства — лишь их часть.
— И всё же.
Он наконец посмотрел на меня. В его глазах плясало что-то тёмное, живое, как отблеск костра.
— И кого ты хочешь осчастливить своим признанием?
— Хинату.
— О. Эта девочка.
— Она не девочка.
— Для тебя — конечно.
Он отошёл от ручья, сел на поваленное дерево, жестом пригласил меня сесть рядом.
— Ну, говори. Чего ты хочешь? Чтобы я сказал, что всё получится? Или чтобы сказал правду?
— Правду.
— Правда в том, что всё зависит не от слов. А от неё.
— Это я уже слышал.
— Тогда зачем пришёл?
Я помолчал, глядя на воду.
— Потому что все мне говорят одно и то же. А я не чувствую, что они понимают.
— А я, по-твоему, пойму?
— Ты не будешь жалеть.
Он засмеялся. Тихо, с хрипотцой.
— Вот это точно. Я не умею жалеть.
Он сорвал травинку, покрутил в пальцах.
— Тогда слушай. Если ты хочешь, чтобы она была твоей, перестань быть тем, кто боится. Ей не нужен бог. Ей не нужен разрушитель. Ей нужен тот, кто смотрит на неё и не отводит глаз.
— Я смотрю.
— Нет. Ты боишься смотреть. Ты смотришь и тут же отворачиваешься. Она это видит. И думает, что ты не уверен.
— Я уверен.
— В чём? В ней? Или в себе?
Я не ответил.
— Вот, — он кивнул. — В этом и проблема. Ты не знаешь, в чём уверен.
Я сжал кулаки.
— Я знаю, что хочу быть с ней.
— Но не знаешь, что с этим делать.
— Да.
Он откинулся, глядя в небо.
— Тогда скажи ей это. Не придумывай. Не репетируй. Просто подойди и скажи, как есть. Ты, конечно, начнёшь мямлить. Но это даже к лучшему. Она увидит, что ты настоящий.
— А если откажет?
— Тогда будешь знать.
— И что потом?
— А вот это уже интересно, — он снова посмотрел на меня. — Что потом, Кёка? Уничтожишь мир? Запрёшь её в замке? Или будешь ходить и страдать, как раненый зверь?
— Я не хочу её запирать.
— Уже хорошо.
— Но и страдать не хочу.
— Все хотят любви без боли. Так не бывает.
Я долго молчал. Он не торопил.
— Ты когда-нибудь любил? — спросил я.
Он замер. Потом тихо ответил:
— Да.
— И что?
— Мне не повезло.
— Почему?
— Потому что я слишком поздно понял, что любовь — это не власть. И не игра. И не доказательство.
— А что?
— Это желание, чтобы другому было хорошо. Даже если этот другой не с тобой.
Я посмотрел на него.
— Ты сейчас говоришь, как человек.
— Я и есть человек. Просто сломанный.
Мы посидели молча. Ветер шелестел листвой. Ручей журчал. Где-то далеко запела птица.
— Спасибо, — наконец произнёс я.
— Не за что. Если что, можешь не возвращать.
Я встал.
— Удачи, сын, — бросил он, не оборачиваясь.
Я не стал поправлять. Просто пошёл обратно, и слова его всё ещё звучали во мне, как ручей — ровно, холодно, но почему-то отрезвляюще.
Я сделал шаг. Ещё один. И остановился.
Эльдрас всё так же сидел на поваленном дереве и смотрел на ручей, будто я уже ушёл. Будто меня и не было. Ветер трогал его плащ, но не мог сдвинуть. Я смотрел ему в спину и чувствовал, как внутри что-то натягивается, звенит, не даёт уйти.
— Эльдрас, — позвал я.
Он не обернулся.
— Ну?
— Расскажи.
— Что?
— Про свою любовь.
Он замер. Не дрогнул, не вздохнул, но я понял: попал. Туда, куда он не пускал никого.
— Зачем тебе? — спросил он наконец. Голос был ровный, но в нём что-то изменилось. Будто трещина пошла по льду.
— Хочу понять.
— Что?
— Тебя. И себя.
Он долго молчал. Потом медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было ни насмешки, ни злобы. Только усталость. Старая, как сам мир.
— Ты правда хочешь это услышать?
— Да.
— Тогда сядь. Это не быстрый разговор.
Я сел рядом. Не на то же бревно, а на землю, у его ног, как когда-то давно, когда он был не врагом, а почти сыном. Он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз.
— Ну, если так...
И замолчал.
Я не торопил. Знал, что если надавить, он снова спрячется за колкости. Поэтому просто сидел и смотрел на воду. Ручей бежал, не останавливаясь, и в этом было что-то успокаивающее.
— Её звали Айрис, — произнёс он наконец.
Я поднял глаза.
— Айрис, — повторил он, будто пробуя имя. Оно звучало у него в губах так, будто он не произносил его сотни лет. — Она была из тех, кого боги создают по ошибке. Слишком живая. Слишком настоящая.
— Где ты её встретил?
— В одном из миров. Не помню, как он назывался. Я тогда искал силу. Мне было плевать на всё остальное. И вдруг — она.
Он сорвал травинку, провёл ею по ладони.
— Она была не красавица. Не в том смысле, к которому привыкли боги. Но когда она смеялась, у меня внутри что-то ломалось. Я ненавидел это чувство. И не мог без него.
— Ты её полюбил?
— Не сразу. Сначала я просто хотел её сломать. Думал, что это очередная игра.
— А она?
— А она не играла. Она была прямая, как клинок. Говорила, что думает. Делала, что чувствует. Я впервые встретил человека, которого не мог просчитать.
Он помолчал.
— Это было страшно.
— Ты боялся?
— До дрожи. Но не показывал. Ты же знаешь, я не умею.
— Знаю.
— Я начал приходить к ней. Сначала под предлогами. Потом без. Она не прогоняла. Но и не звала. Просто... была.
Эльдрас снова замолчал, глядя на ручей, и я увидел, как его лицо на секунду стало мягче. Не добрым. Но настоящим.
— Я помню, как однажды она взяла меня за руку. Просто так. Мы шли по тропе, и она взяла. Я чуть не отдёрнул. А потом понял, что не хочу.
— И что ты сделал?
— Сжал её пальцы. Так и шли.
— А потом?
— Потом была ночь. Звёзды. Она спросила, кто я. По-настоящему.
— И ты сказал?
— Да.
— И что она?
— Сказала, что уже догадалась. И что ей всё равно.
— А ты?
— А я не поверил. Впервые в жизни не поверил. Потому что это было слишком. Слишком просто. Слишком по-человечески.
Я смотрел на него, и что-то во мне щемило. Не от жалости. От узнавания.
— Ты признался ей?
— Да. Не так, как хотел. Я вообще не умею признаваться. Ты, кстати, в меня.
— И что она ответила?
— Сказала, что знает. И что любит.
— И что случилось?
Эльдрас долго молчал. Ветер поднялся, но не тронул его. Только трава у воды качнулась.
— Я её потерял.
— Как?
— Не важно.
— Это была война?
— Хуже.
— Ты не хочешь говорить.
— Не хочу. Но ты сам спросил.
Он посидел ещё немного, глядя перед собой, потом продолжил:
— Она ушла не потому, что я был чудовищем. И не потому, что разлюбила. Она ушла, потому что я не смог защитить её. Не смог вовремя поверить, что счастье — это не слабость.
— Ты винишь себя.
— Я виню всё, что привело меня к тому дню. Свою гордость. Свою злость. Свою уверенность, что смогу всё контролировать.
Он повернулся ко мне.
— Поэтому я и говорю: иди и скажи. Пока можешь. Пока она есть. Пока ты есть.
— А если я ошибусь?
— Ошибайся. Но не молчи.
Я опустил голову.
— Ты правда веришь, что у меня получится?
— Верю, что если не попробуешь — не получится. А это уже много.
Он вдруг протянул руку и неожиданно, почти по-отцовски, положил мне на плечо.
— Я не желаю тебе своей судьбы, Кёка. Хоть и ненавижу тебя. Хоть и хочу однажды сломать. Но не в этом. Не сейчас.
Я поднял на него взгляд.
— Почему?
— Потому что даже у таких, как мы, должно быть что-то настоящее. Хотя бы раз.
Мы долго сидели молча. Ручей всё так же бежал. Ветер всё так же шелестел. А внутри меня что-то переворачивалось, как лодка на волне.
— Спасибо, — снова сказал я.
— Иди уже, — он убрал руку. — А то передумаю и начну злиться.
Я встал. Постоял, глядя на него. Он снова смотрел на воду, будто меня уже не было.
— Если я скажу ей, — начал я.
— Скажешь.
— И если она ответит...
— Узнаешь.
Я кивнул и пошёл.
За спиной остался он. Один. Со своей Айрис, которую я никогда не узнаю, и с ручьём, который всё так же нёс свои воды.
Я шёл к замку и впервые за весь день не боялся.
Потому что теперь я знал: страх — это не повод молчать.
Я остался один.
Дверь закрылась. Я слышал, как затихают её шаги — лёгкие, осторожные, будто она боялась разбудить во мне что-то. Но оно уже проснулось. Оно уже выло где-то внутри, глубоко, под рёбрами, как раненый зверь, которого нельзя добить.
Я сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. В голове было пусто. И одновременно слишком много. Слова, которые она сказала, звучали снова и снова, как эхо в пустом зале.
«Ты мне как брат».
Брат... Всего лишь одно короткое слово, а как оно впилось в меня, как заноза, которую невозможно вытащить. Не в сердце даже — куда глубже. Туда, где я всё это время прятал надежду. Туда, где я впервые за миллионы лет позволил себе поверить, что у меня может быть что-то своё. Настоящее. Тёплое. Моё.
«Как семья».
Я же сам этого хотел. Сам искал семью. Сам мечтал о ней. И вот она. Вот она говорит, что я ей как семья. А я... я разбит. Потому что мне мало. Потому что я жадный. Потому что хочу не просто быть рядом — хочу быть для неё всем.
«Но я не люблю тебя так».
А как? Как она меня любит? Как брата, которого обнимают на прощание? Как друга, которому улыбаются, но не держат за руку? Как того, кто всегда рядом, но не тот, кого ждут ночью? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я только знаю, что это слово — «брат» — сломало меня сильнее, чем все войны, все миры, которые я сжигал.
Я закрыл глаза.
И увидел её.
Не такую, какой она была сегодня, а ту, из леса. Перепуганную, бледную, с глазами, в которых стояли слёзы. Ту, что дрожала, когда я взял её за руку. Ту, что уснула на моём плече, когда мы сидели у огня. Ту, что смеялась, когда я нёс её через порог. Всё это было. Всё это было настоящее. И всё это теперь, кажется, значило не то, что я думал.
«Ты спас меня».
Да. Я спас. Я всегда спасаю. Я прихожу, вытаскиваю, закрываю собой. И все потом говорят: «Ты важен, ты спас, ты рядом». А потом уходят. Или остаются, но не так. Не так, как я хочу. Не так, как мне нужно.
Я вцепился пальцами в волосы, сжал до боли. Мне хотелось закричать. Или разбить что-нибудь. Или исчезнуть. Но я просто сидел и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
«Почему? Почему я не могу просто радоваться, что я ей нужен? Почему мне всегда мало?»
Ответ был простой. И от этого ещё больнее. Потому что я не умею иначе. Потому что я всегда вкладываюсь до конца. Без остатка. Без страховки. Потому что если люблю — то навсегда. А если теряю — то умираю.
«Я не умираю. Я уже мёртв».
Я усмехнулся. Тихо, хрипло. Смех вышел, как треск льда под ногами.
«Столько веков. Столько миров. Столько смертей. И вот я здесь. Сижу на полу и не могу понять, как жить дальше».
Я прижал ладони к лицу. Кожа горела. Глаза щипало. Но слёз не было. Они будто высохли ещё в тот день, когда я хоронил всех, кого любил. Или, может, их вообще не было с самого начала. Может, я разучился плакать ещё в той жизни, когда отец вышвырнул меня в пустой мир.
«Хината...»
Имя... Казалось бы, всего два слога, а сколько в них всего... Тепло, словно солнце приблизилось как никогда близко, и свет, окутывавший с головы до ног... Надежда, что теплилась внутри, как воспылавший костёр. Но теперь... теперь всё было бессмысленно. Теперь не осталось ничего, кроме щиплющей пустоты внутри.
Я вспомнил, как она смотрела на меня сегодня. В её глазах было столько всего. И в этом «всём» не было того, что я искал. Той искры, того огня, который я готов был раздувать вечно. Она смотрела на меня, как на человека, которого не хотят ранить. И именно это ранило сильнее всего.
«Она знала. Всё знала. И всё равно пришла. Чтобы сказать правду. Потому что она честная. Потому что она не хотела давать мне ложную надежду».
Я понимал это. Умом. Но сердце отказывалось принимать.
«Она не обязана меня любить».
Да. Не обязана. Никто не обязан. И всё же...
«Почему так больно? Почему так больно, если всё правильно?»
Я не знал. Я не знал, как объяснить эту боль. Как уместить её в слова. Как сделать так, чтобы она ушла. Но она не уходила. Она сидела во мне, как ледяной осколок, и с каждой секундой врастала всё глубже.
«Я хочу исчезнуть».
Мысль пришла тихо. Без истерики. Без отчаяния. Просто как факт. Как решение. Я хочу исчезнуть. Не умереть. Не сбежать. А перестать быть. Чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Чтобы не надеяться.
«Но я не могу. У меня есть друзья. Есть долг. Есть миры, которые держатся на мне».
И от этого становилось ещё хуже. Потому что даже в боли я не мог быть свободен. Даже в отчаянии я должен был оставаться собой.
Я поднял голову. Посмотрел в окно. Небо было светлым. Мир жил. Люди ходили, смеялись, что-то делали. А я сидел на полу и не мог заставить себя встать.
«Она сказала, что я как брат. Значит, я должен быть как брат. Защищать. Поддерживать. Радоваться её счастью».
Я сжал зубы.
«Даже если это счастье не со мной».
Внутри что-то хрустнуло. Не кость. Не мысль. Что-то другое. То, что я так долго берёг. То, что держало меня на плаву. Оно треснуло. И в эту трещину хлынула тьма.
«Ладно. Пусть будет так. Я справлюсь. Я всегда справлялся».
Я встал. Медленно, как старик. Постоял, держась за стену. Потом подошёл к столу, где лежал свёрток с лентами. Взял его. Сиреневая и серебристая. Они были такие красивые. Такие ненужные теперь.
Я сжал их в кулаке и закрыл глаза.
«Я не буду её ненавидеть. Я не буду мстить. Я просто... буду рядом. Как она хочет. Как брат».
Эта мысль была как гвоздь. Я забивал её в себя, и с каждым ударом становилось всё тише. Не легче. Просто тише.
«А если не смогу?»
Я не знал. Не знал, смогу ли. Не знал, хватит ли меня. Но выбора не было. Потому что потерять её совсем было бы ещё больнее.
«Тогда я буду притворяться. Я умею. Я всю жизнь притворялся».
Я сел на кровать. Всё так же сжимая ленты. И долго сидел, глядя перед собой, пока за окном не начало темнеть.
Вечер пришёл, как приходил всегда. Безразличный. Спокойный. Он не знал, что во мне всё рухнуло. И не узнает.
Я лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза.
И впервые за долгое время не стал молиться, чтобы наступило утро.
Я не знаю, сколько я так сидел.
Время будто перестало существовать. Оно не текло — оно давило, как густая смола, в которой вязли мысли. Я смотрел на стену и не видел её. Смотрел на свои руки и не чувствовал их. Всё стало далёким, чужим, ненастоящим. Даже боль, которая ещё недавно разрывала грудь, отступила. Сменилась чем-то худшим. Пустотой, в которой не было ни звука, ни движения.
И в эту пустоту ворвался стук.
Не громкий. Не резкий. Но для меня он прозвучал, как удар колокола. Я вздрогнул, поднял голову. Дверь. Кто-то стоял за ней. Я не хотел открывать. Не хотел никого видеть. Но тело среагировало раньше разума, и я пошёл к двери, как во сне.
— Кёка, — раздался голос.
Аэридан.
Он стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на меня так, будто уже всё понял. По его лицу нельзя было сказать ничего определённого — он умел прятать чувства. Но в глазах, в глубине, что-то дрогнуло. Что-то похожее на беспокойство, которое он пытался скрыть за привычной усмешкой.
— Ты не выходил весь день, — произнёс он. — Народ волнуется.
— Не стоило.
— Стоило. Ты не из тех, кто запирается просто так.
Я не ответил. Просто стоял, держась за дверь, будто она была единственной опорой. Аэридан выдержал паузу, потом кивнул в сторону комнаты.
— Впустишь?
Я не хотел. Но отступил. Он вошёл, огляделся, сел на стул у стены, закинул ногу на ногу. Я остался стоять у двери, не зная, куда деть руки.
— Говори, — сказал он. — Или молчи. Но я не уйду.
Я закрыл глаза. Прислонился спиной к двери. Мне хотелось, чтобы он ушёл. Чтобы оставил меня с этой тишиной. Но в то же время... в то же время его присутствие было якорем. Единственным, что не давало окончательно утонуть.
— Я признался, — тихо сказал я.
Аэридан не удивился. Даже не шевельнулся.
— И что она?
— Отказала.
Я произнёс это, и внутри снова всё оборвалось. Словно рана, которую я кое-как замотал, разошлась. Кровь не хлынула — но заныло. Глухо, тянуще, невыносимо.
Аэридан долго молчал. Потом встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо. Тяжело, но без нажима.
— Мне жаль.
— Мне тоже.
— Что она сказала?
— Что я ей как брат.
— Это не пустые слова.
— Знаю. Но от этого не легче.
Он сжал моё плечо, будто хотел передать что-то через это прикосновение. Я не знал, что именно. Но стало чуть теплее. Совсем чуть.
— Пойдём вниз, — предложил он. — Там все свои. Посидим, выпьешь.
— Не хочу.
— А я и не спрашиваю.
Я поднял на него взгляд. Он смотрел серьёзно, но без давления. Так, как смотрят на того, кого не хотят оставлять одного.
— Не тащи меня, — попросил я.
— Не тащу. Просто будь с нами. Даже если молча.
Я хотел отказаться. Но сил на спор не было. И я пошёл.
Внизу было тихо. Слишком тихо для часа, когда все ещё бодрствуют. Наверное, они знали. Или чувствовали. Вейла сидела на подоконнике, поджав ноги. Зейн стоял у камина, глядя на огонь. Эрган был у стола, с кружкой, как всегда спокойный. Увидев меня, никто не бросился с вопросами. Только Вейла мягко улыбнулась, и в этой улыбке было столько сочувствия, что у меня внутри опять всё сжалось.
— Садись, — сказала она.
Я сел. Аэридан поставил передо мной кружку. Я не притронулся.
— Не хочешь? — спросил он.
— Пока нет.
Тишина повисла, как тяжёлое одеяло. Все молчали, и это было хуже любых разговоров. Потому что в этой тишине я оставался один на один с собой.
— Она хорошая, — вдруг произнёс Зейн, не оборачиваясь. — И ты хороший. Просто так бывает.
— Что бывает? — не понял я.
— Люди не совпадают. Даже если всё кажется правильным.
— Ты сейчас как мудрец.
— Я просто говорю, как есть.
Я опустил глаза. Взял кружку. Отпил. Вино было терпким. Оно обожгло горло, но не согрело.
— Я не знаю, что делать дальше, — признался я. — Внутри всё сломано.
— Не сломано, — тихо сказала Вейла. — Ранено. А раны заживают.
— Не все.
— Заживают. Медленно. Но заживают.
Я покачал головой.
— Я не хочу заживать. Я хочу, чтобы она была рядом.
— Она рядом.
— Не так.
— Это жестоко, — вставил Эрган. — Но если она не любит тебя так, ты не сможешь это изменить.
— Знаю.
— И не должен.
— Знаю.
— Тогда остаётся только одно — пережить.
Я поднял глаза. Он смотрел на меня спокойно, без жалости, без снисхождения. Просто говорил то, что думал.
— Ты ведь переживал потери, — продолжил он. — Страшные. Большие. И всё равно вставал.
— Это другое.
— Почему?
— Потому что тогда у меня не было надежды.
В комнате стало совсем тихо. Даже огонь в камине, кажется, перестал трещать. Все смотрели на меня, и в их взглядах было столько всего, что мне стало нечем дышать.
— Надежда — это яд, — прошептал я. — Она жрёт изнутри. Лучше бы её не было.
— Ты так не думаешь, — сказал Аэридан.
— Думаю.
— Нет. Ты просто злишься. И это нормально.
Я сжал кружку. Пальцы побелели.
— Я не злюсь.
— А что ты чувствуешь?
Я не ответил. Потому что если бы начал говорить, то уже не остановился бы. А так... так я хотя бы сохранял остатки достоинства.
— Пусто, — наконец выдавил я. — Будто из меня вынули всё, что было. Осталась только оболочка.
— Это пройдёт.
— А если нет?
— Значит, мы будем рядом, пока не пройдёт.
Я закрыл глаза. Слёзы подступили, но не выплеснулись. Я слишком долго учился их сдерживать. И теперь это умение было моим проклятием.
— Спасибо, — прошептал я.
Никто не ответил. Да и не нужно было.
Они просто сидели рядом. И это было единственное, что сейчас имело значение.
Я сидел за столом, но взгляд то и дело уходил в сторону. Туда, где за широкой аркой, у дальней стены, был маленький закуток. Там держали вино. Пара бочек, полки с кувшинами. Я знал это место. Оно было тихим, тёмным, и сейчас именно туда хотелось уйти. Не навсегда. Просто на несколько минут. Чтобы не видеть, как они смотрят на меня. Как будто я вот-вот сломаюсь.
Я поднялся.
— Пойду принесу ещё, — сказал я, хотя никто не спрашивал.
Аэридан кивнул, не глядя. Вейла хотела что-то сказать, но промолчала. Я пошёл.
Закуток был прохладным. Пахло деревом, пылью и кисловатым вином. Я встал у бочки, упёрся ладонями в её край и опустил голову. В груди было тесно. Казалось, что воздух здесь гуще, и каждый вдох даётся с усилием. Я закрыл глаза.
И услышал шаги.
Лёгкие. Знакомые.
А потом — голос.
— Ребята, — произнесла Хината.
Я замер. Не вышел. Не окликнул. Просто остался в тени, прижавшись к бочке, как вор, который случайно подслушивает чужую жизнь. Сердце забилось быстрее, но я заставил себя не дышать.
Она была не одна.
Рядом с ней кто-то шёл. И этот «кто-то» был мне знаком. Тот самый. Тот, кто когда-то прижимал её к стене в переулке. Тот, кто смеялся, когда она плакала. Тот, кого я размазал бы, если бы не сдержался.
— Смотрите, — снова сказала она, и в её голосе было столько волнения, что я на секунду подумал: сейчас она скажет что-то важное. То, о чём давно молчала. — Это Кайден.
Тишина.
Я слышал, как потрескивают свечи. Как где-то далеко, на кухне, гремит посуда. Как ветер за окном шевелит штору.
— И кто он? — спросил Аэридан. Голос его был ровный, но я слышал в нём натянутую струну.
— Мой парень, — ответила Хината.
Тишина стала ещё тяжелее. Она давила, как мокрое одеяло.
— Что? — переспросил Зейн. И в этом «что» было столько всего, что я невольно сжал зубы.
— Мы вместе, — продолжила Хината, и теперь в её голосе было больше уверенности. — Я хотела, чтобы вы знали.
— И давно? — спросил Эрган. Спокойно. Слишком спокойно.
— Некоторое время.
— И как вы... — Вейла замялась, подбирая слова. — Как вы сошлись?
— Он изменился.
Я закрыл глаза. Изменился. Она сказала это так, будто верила. Будто этот человек, который топтал её, который смеялся над ней, который делал из её жизни ад, вдруг стал другим.
— Изменился? — переспросил Аэридан. — Тот самый, что тогда...
— Да, — перебила Хината. — Я знаю, что вы думаете. Но он правда изменился.
— Хината, — тихо начал Зейн, — ты понимаешь, что...
— Я понимаю, — снова перебила она. — Но вы его не знаете.
— А ты знаешь? — вдруг спросил Аэридан. — Ты знаешь, через что он тебя провёл?
— Это было давно.
— Давно?! — Зейн повысил голос. — Он же тебя...
— Зейн! — одёрнула Вейла.
— А что Зейн? — он не унимался. — Мы все видели, в каком ты была состоянии! Мы все помним, что он делал!
— Он извинился.
— Извинился?! — Зейн почти кричал. — Этого мало!
— Зейн, пожалуйста, — голос Хинаты дрогнул. — Я не прошу вас любить его. Просто примите.
— Принять? — теперь заговорил Аэридан. Он говорил тихо, но в этом тихом голосе было столько стали, что я почувствовал, как напряглись все. — Ты просишь нас принять человека, который тебя ломал?
— Он не ломал.
— А как это называется?
— Он был молодой. Глупый.
— Это не оправдание.
— Я не оправдываю. Я объясняю.
— Объясняешь, — повторил Эрган. — И что ты объяснишь Кёке?
Тишина.
Я не дышал. Я врос в эту стену, в эту тень, в это вино, которое всё ещё сжимал в руке.
— А что Кёка? — тихо спросила Хината.
— Ты знаешь, что, — ответил Эрган.
— Кёка мне как брат.
Эти слова. Опять. Они ударили в меня, как нож, который не убивает сразу, а оставляет в ране.
— Как брат, — повторил Аэридан. — Тогда почему ты не сказала ему первой?
— Я не обязана.
— Не обязана.
— Нет.
— А мы? — спросила Вейла. — Мы кто тебе?
— Семья.
— А семье не врут.
— Я не врала.
— Ты скрывала.
— Я боялась.
— Чего?
— Что вы не поймёте.
— И правильно боялась, — процедил Зейн.
— Хватит, — вдруг подал голос Кайден. — Она уже всё сказала. Если вам не нравится, это ваши проблемы.
— Что ты сказал? — Зейн вскочил. Я слышал, как скрипнул стул.
— Я сказал: это ваши проблемы, — повторил Кайден. — Она выбрала меня. Смиритесь.
— Ах ты...
— Зейн, не надо! — Вейла бросилась к нему. — Пожалуйста!
Я стоял в темноте и чувствовал, как внутри всё кипит. Как ярость, которую я так долго давил, поднимается к горлу. Как хочется выйти и размазать этого Кайдена по стене. Но я не вышел.
Потому что она выбрала.
И это было самое страшное.
— Ладно, — тихо произнёс Аэридан. — Поздравляю.
Голос его был пуст.
— Аэридан... — начала Хината.
— Я сказал: поздравляю. Ты слышала.
— Спасибо, — прошептала она.
И снова тишина.
Я медленно сполз по стене. Сел на пол. Поставил кувшин. Обхватил колени руками.
И впервые за долгое, бесконечно долгое время мне не хотелось ни мстить, ни спасать, ни быть.
Только исчезнуть.
Чтобы не слышать этот смех.
Чтобы не видеть её улыбку.
Чтобы не знать, что она выбрала его.
Того, кто делал ей больно.
А я... я был просто братом. Просто семьёй. Просто тем, кто всегда рядом, но никогда — не тот.
Где-то в соседней комнате снова зазвенели бокалы. Кто-то засмеялся. Наверное, Вейла, чтобы сгладить неловкость. Или Зейн, чтобы не молчать. А я сидел в темноте и слушал, как чужая жизнь продолжается без меня.
И это было невыносимо.
Я вышел из тени.
Не знаю, как это выглядело. Наверное, страшно. Потому что, когда я шагнул в свет, все разом замолчали. Даже Кайден, который ещё секунду назад ухмылялся, замер. Аэридан поднял голову и посмотрел на меня так, будто уже знал, что я скажу. Вейла прижала ладонь ко рту. Зейн застыл, не донеся кружку до стола. Эрган остался спокоен, но его пальцы сжали край столешницы.
— Кёка... — тихо произнесла Хината.
Я не смотрел на неё. Не потому что не мог. А потому что если бы посмотрел, то, наверное, не смог бы сказать то, что должен.
— Я ухожу, — сказал я.
Голос был ровный. Чужой. Как будто не мой.
— Куда? — спросил Аэридан.
— Далеко.
— Надолго?
— Навсегда.
Тишина, которая наступила, была хуже крика. Она впилась в стены, в пол, в каждого, кто стоял в этой комнате. Я видел, как побледнела Вейла. Как Зейн открыл рот, но не издал ни звука. Как Эрган прикрыл глаза, будто получил удар.
— Кёка, — снова позвала Хината. — Пожалуйста...
— Я ухожу в поисках силы, — продолжил я, не давая ей договорить. — Мне нужно стать сильнее. Чтобы забыть. Чтобы не чувствовать. Чтобы выжить.
— Ты не должен...
— Должен.
Я наконец посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы. Настоящие. Крупные. Они текли по щекам, и она не вытирала их. И от этого мне стало ещё больнее.
— Ты мне как брат, — сказала она, и голос её сорвался.
— Знаю.
— Тогда не уходи.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что этого мало.
Она всхлипнула. Я видел, как дрожат её губы, как она сжимает край платья, как хочет что-то сказать, но не может.
— Ты слышал, — прошептала она.
— Да.
— Прости.
— Не за что.
— Есть за что.
— Нет.
Я перевёл взгляд на друзей. Они стояли, как после боя. Уставшие. Разбитые. И в их глазах было столько всего, что я не мог выдержать.
— Береги её, — сказал я Аэридану.
— Кёка...
— Просто береги.
Он сжал челюсти. Кивнул.
Я пошёл к выходу. Кайден стоял у двери, и, когда я проходил мимо, он вдруг ухмыльнулся. Той самой ухмылкой, от которой у меня внутри всё перевернулось.
Я остановился.
Повернулся к нему.
Медленно.
И посмотрел.
Не магией. Не силой. Просто взглядом. Но в этом взгляде было столько, что он отшатнулся, как от удара. Его ухмылка сползла. Лицо стало белым, как мел. Он отступил на шаг, потом ещё. Его губы задрожали. В глазах появился страх. Тот самый, о котором он раньше только слышал. Животный. Липкий. Невыносимый.
Он увидел.
Не меня.
А то, что жило во мне.
И это сломало его.
— Ты... — он не смог договорить.
Я ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, пока он не отвёл взгляд. Потом развернулся и вышел.
За спиной было тихо. Только тихие всхлипы Хинаты и чьё-то сдавленное ругательство Зейна.
Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в груди, как удар.
«Всё кончено».
«Всё правильно».
«Всё будет...»
Я не смог додумать.
Потому что не знал, что будет.
Знал только, что больше не могу оставаться.
И что впереди — пустота.
А может, сила.
Если я до неё доберусь.
Как только дверь закрылась, мир изменился.
Это не было магией. Не было аурой. Не было силой в привычном смысле. Это было что-то иное — глубокое, первобытное, нечеловеческое. Оно пришло не снаружи, а изнутри, из самой ткани реальности, которая вдруг стала тяжелее. Воздух сгустился. Свечи задрожали. Пол будто прогнулся под невидимой плитой.
И всех прижало.
Не грубо. Не резко. Но неотвратимо. Словно сама печаль, что текла из Кёки, обрела вес и накрыла комнату. Стул, на котором сидела Вейла, жалобно скрипнул. Зейн, стоявший у стола, опустился на одно колено. Аэридан вцепился в подлокотники, но и его вдавило в кресло. Эрган наклонил голову, будто принимая эту тяжесть, как принимают неизбежное.
Хината осела на пол. Ноги не держали. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Кёка, и по лицу её текли слёзы. Не от давления. От понимания.
Кайден лежал у стены. Его трясло. Тот страх, что Кёка оставил в нём, всё ещё держал его, как ледяная рука. Он не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть полной грудью. Ему казалось, что если он закроет глаза, то больше не откроет.
А сила всё давила.
Она не была злой. В ней не было угрозы. Только бесконечная, неизбывная тоска. Та, что копилась веками. Та, что не находила выхода. Та, что теперь, получив волю, вытекала из уходящего Кёки и затопляла всё вокруг.
— Что это... — прошептал Зейн, упираясь руками в пол.
— Это он, — тихо ответил Эрган. — Его боль.
— Но как...
— Он сильнее, чем мы думали. Сильнее, чем он сам думал.
— И что теперь?
— Теперь мы ждём.
— Чего?
— Пока станет легче.
Но легче не становилось.
Давление держалось ещё долго. Минуты. Или часы. Время потеряло смысл. Все сидели, придавленные невидимым грузом, и каждый в этот момент переживал своё.
Вейла плакала. Тихо, беззвучно, как умела. Она прижимала ладони к груди и шептала его имя, как молитву, которую некому услышать.
Зейн злился. Кулаки его дрожали. Ему хотелось вскочить, побежать, остановить, но тело не слушалось. И от этого он злился ещё сильнее.
Аэридан молчал. Он смотрел в одну точку, и в его глазах была пустота, которую он слишком хорошо знал. Он уже терял. И знал, каково это — когда уходит тот, кого не успел удержать.
Эрган был спокоен. Внешне. Но внутри у него всё горело. Он понимал, что происходит. Понимал, почему Кёка ушёл. И от этого было не легче.
Хината сидела на полу, обняв себя руками. Она уже не плакала. Слёзы кончились. Осталось только ледяное, выжигающее чувство вины.
— Я его сломала, — прошептала она.
— Нет, — отозвался Аэридан.
— Сломала. Он ушёл из-за меня.
— Он ушёл, потому что не мог иначе.
— Это одно и то же.
— Нет.
— А я так думаю.
Она подняла голову и посмотрела на дверь. Туда, где ещё недавно стоял он. И впервые за всё время поняла, что значит потерять того, кто всегда был рядом.
Кайден наконец смог вдохнуть. Он зашевелился, приподнялся, но не встал. Сил не было. Только страх, который всё ещё держал его.
— Он... — прохрипел он. — Он мог меня убить.
— Мог, — согласился Эрган. — Но не стал.
— Почему?
— Потому что он не такой, как ты.
Кайден опустил глаза.
А давление тем временем начало спадать. Медленно, как отступает вода после наводнения. Воздух стал легче. Свечи перестали дрожать. И только в груди у каждого остался след — тяжёлый, как печать.
Они ещё долго сидели в тишине.
Никто не говорил. Не двигался. Не пытался что-то изменить.
Потому что всё уже изменилось.
Кёка ушёл.
И вместе с ним ушла та невидимая нить, что связывала их всех.
В этот момент в зале появился Мирри.
Он стоял в центре, будто был здесь всегда. Его плащ не колыхался. Лицо было спокойным, как у человека, который пришёл не мирить, а расставлять точки.
— Ну и сцена, — произнёс он, оглядывая всех по очереди. — Слёзы, сопли, разбитые сердца. Прямо театр.
— Как ты посмел... — начал Зейн, приподнимаясь.
— Сидеть, — бросил Мирри, и Зейна снова прижало к полу.
— Что тебе нужно? — процедил Аэридан.
— Пока — ничего. Просто мимо проходил. Решил посмотреть, чем закончится этот фарс.
Он перевёл взгляд на Кайдена, который всё ещё сидел у стены, бледный, как полотно.
— И кто это у нас? — Мирри склонил голову. — Новый «парень»? Хм. Выглядит так, будто его только что вывернуло наизнанку.
— Заткнись, — тихо сказала Хината.
— О, заговорила. Хорошо. Я люблю, когда жертвы подают голос.
— Я не жертва.
— Ну конечно. Поэтому ты выбрала того, кто тебя ломал. Или это мода такая?
— Ты ничего не знаешь.
— Я знаю всё. Я видел, что он с тобой делал. И знаю, что ты всё равно вернулась. Потому что боишься быть одна. Потому что тебе проще терпеть боль, чем просыпаться в тишине.
Хината побледнела. Слёзы снова подступили, но она сдержалась.
— Ты не имеешь права...
— Я имею право на всё, — спокойно перебил Мирри. — Особенно когда мой сын уходит в никуда из-за таких, как ты.
— Это не твоё дело.
— Ошибаешься.
Он щёлкнул пальцами.
Воздух перед ним задрожал, и в зале развернулся огромный экран. Тот самый, что когда-то использовал Кёка. На нём замелькали образы. Сначала смазанные, потом чёткие.
— Смотрите, — произнёс Мирри. — Смотрите, что было бы, если бы кто-то из вас сказал слово против.
И они увидели.
Себя. Зал. Кёку, который не ушёл, а встал между ними и Кайденом. И дальше — кровь. Крики. Стены, залитые огнём. Кёка, который больше не сдерживался. Который стирал. Всё.
— Довольно! — выкрикнула Вейла.
Экран погас.
— Это лишь вероятности, — произнёс Мирри. — Но они ближе, чем вы думаете.
Он оглядел их, задержался на Хинате.
— Ты даже не понимаешь, что натворила. Но поймёшь. Позже.
И исчез.
А Хината осталась стоять, глядя в пустоту, где только что был экран, и впервые за всё время ей стало по-настоящему страшно.
Мирри нашёл его в пустыне.
Бескрайней. Мёртвой. Выжженной до белизны. Здесь не было ни ветра, ни облаков, ни жизни. Только песок, что тянулся до горизонта, и небо, выцветшее от жары.
Кёка стоял на бархане. Один. И, казалось, сам был частью этой пустоты — такой же выжженный, такой же безмолвный.
Мирри появился рядом. Без звука. Без перехода. Просто встал чуть позади.
— Красивое место, — произнёс он. — Чтобы умереть или чтобы стать сильнее. По-разному.
Кёка не обернулся.
— Уходи.
— Не могу. Ты мой сын.
— Я никто.
— Ты тот, кто сейчас готов разорвать себя на части.
— Пусть.
— Глупо.
— Оставь меня.
Мирри покачал головой.
— Нет. Я уже однажды оставил. И жалел.
Кёка сжал кулаки. Песок под ногами начал вибрировать. Воздух накалился.
— Не подходи, — предупредил он.
— Или что?
— Или я ударю.
— Ты слабее меня, — спокойно произнёс Мирри. — Ты это знаешь.
— Плевать.
— Вот именно. Плевать. Поэтому ты и сорвался.
Кёка резко развернулся.
И бросился.
Не думая. Не просчитывая. Не сдерживаясь. Он летел на отца, и в этом полёте не было ничего от того, кем он был. Только ярость. Только боль. Только отчаяние, что рвалось наружу, как пламя из трещин.
Мирри не отступил.
Он встретил удар ладонью. Просто поднял руку — и Кёку отбросило, как от стальной стены. Но он не упал. Он снова рванулся вперёд. Снова ударил. Снова был отброшен.
И снова.
И снова.
И снова.
Песок взрывался. Небо трещало. Пустыня стонала, как раненый зверь. А Кёка всё бил. Без слов. Без слёз. Без остановки.
— Ну же, — произнёс Мирри, отводя очередной удар. — Выпусти это. Всё. До дна.
Кёка закричал.
Это был не крик. Это был вой. Рёв существа, которое потеряло всё, что держало его в этом мире. Он вложил в него всю свою боль, всю свою пустоту, всю свою бесконечную усталость.
И рухнул на песок.
Мирри стоял над ним, тяжело дыша. Его одежда была разорвана, на лице — ссадины. Впервые за долгое время он выглядел не как бог, а как отец.
— Вот так, — тихо сказал он. — Вот так.
Он опустился на колено, положил руку сыну на голову.
— Я здесь, Кёка. Я здесь.
Кёка не ответил.
Он лежал, уткнувшись лицом в горячий песок, и дрожал.
И в этой дрожи было больше жизни, чем во всех его ударах.
Экран продолжал показывать всё.
Друзья стояли в зале и смотрели, как отец и сын разрывают пустыню. Каждый удар отдавался в их груди, как собственный.
— Он же убьёт себя, — прошептала Вейла.
— Он уже убит, — тихо ответил Аэридан.
Хината не отрываясь смотрела на экран. Слёзы текли по её щекам, но она не моргала. Ей казалось, что если она отвернётся, то пропустит что-то важное. То, что уже не вернуть.
Кайден вжался в стену. Он видел всё. И впервые понимал, какого зверя разбудил.
Кёка вдруг остановился.
Руки опустились. Дыхание всё ещё было рваным, но тело больше не дрожало. Он стоял посреди разрушенной пустыни, и что-то в нём изменилось. Не взгляд. Не поза. А само присутствие. Оно стало глубже. Тяжелее. Как небо перед бурей.
— Ладно, отец, — произнёс он.
Голос был тихий. Но его услышали все. Даже через экран. Даже через миры.
— Пора браться за бой всерьёз.
Кайден вздрогнул. Его лицо исказилось.
— Это... это не было его пределом, — прошептал он, и голос его сорвался.
— Что? — Зейн повернулся к нему.
— Я видел его в бою. Он... он не использовал магию. Вообще.
— Что ты несёшь?
— Это был бой без магии, — тихо произнёс Эрган.
— Невозможно, — выдохнула Вейла.
— Возможно. Кёка сдерживался. Даже сейчас.
— Но почему?
— Потому что не хотел убивать отца.
Экран снова содрогнулся.
Кёка поднял руку.
И мир вспыхнул.
Не светом. Не огнём. А чем-то иным — первозданным, всепоглощающим. Песок взвился в воздух, как миллиарды осколков. Небо треснуло. Горизонт разорвался. И вся планета — вся бескрайняя, мёртвая пустыня — просто исчезла. Распалась. Схлопнулась.
Ударная волна разошлась в пустоту.
Они оказались в открытом космосе.
Звёзды. Чёрная бесконечность. И две фигуры, парящие среди обломков того, что ещё секунду назад было миром.
— Он уничтожил планету, — прошептал Зейн.
— Одним выпуском, — добавил Эрган.
— Но как...
— Это Кёка. Он всегда мог.
Кайден не мог дышать. Он смотрел на экран, и в его глазах отражался не космос, а собственный ужас. Тот самый, что он увидел, когда Кёка проходил мимо. Только теперь он был в тысячу раз сильнее.
— Он... он не человек, — прошептал Кайден.
— Нет, — ответил Аэридан. — Он больше.
А в космосе начинался бой.
Мирри усмехнулся, глядя на сына.
— Ну наконец-то, — произнёс он.
И рванулся вперёд.
Они столкнулись, как две звезды. Без звука. Без ударной волны — потому что в вакууме нет воздуха. Но от их столкновения пространство пошло рябью. Обломки планет разлетелись, как пыль. Звёзды задрожали.
Кёка бил.
Теперь уже не кулаками. Его тело было оружием. Каждое движение рождало вспышки, разрезающие тьму. Мирри отвечал. Их скорости были таковы, что экран не успевал показывать — только вспышки, рывки, смазанные тени.
— Они уничтожат друг друга, — прошептала Вейла.
— Нет, — сказал Эрган. — Это не бой. Это разговор.
— Разговор?!
— На языке силы. Они говорят о боли. О любви. О том, что не смогли сказать словами.
— Эрган, ты...
— Смотри.
И они смотрели.
Как отец и сын, запертые в бесконечной тьме, выплёскивают всё, что копилось веками.
И где-то среди звёзд, среди взрывов и разломов, звучал голос Кёки. Тихий, но отчётливый.
— Я всё ещё злюсь, отец.
— Я знаю.
— Но я больше не один.
— Я знаю.
— И я не прощу тебя.
— А я и не прошу.
И снова — вспышка.
Кёка отлетел.
Не от удара — сам. Разорвал дистанцию, развернулся в пустоте, раскинув руки. Звёзды за его спиной дрогнули, будто почувствовали: сейчас произойдёт то, чего не должно быть.
— Отец, — произнёс он.
Голос прозвучал ровно. Холодно. Так, что даже Мирри на мгновение замер.
— Ты всегда говорил, что я слаб. Что я не смогу. Что мне не хватит воли.
— И ты доказал обратное, — ответил Мирри.
— Нет. Ещё нет.
Кёка поднял руку. Вокруг него начал разворачиваться круг. Огромный. Невозможный. Он состоял не из маны, не из символов — из самой тьмы, из пустоты, из того, что осталось от его боли. Круг рос, раскидываясь на тысячи миль, впитывая в себя осколки планет, свет умирающих звёзд, саму ткань реальности.
— Что он делает? — прошептала Вейла.
— Не знаю, — ответил Аэридан. — Но мне страшно.
— Это не просто магия, — тихо произнёс Эрган. — Это приговор.
Кайден вжался в стену. Его трясло. Он уже не смотрел на экран — но не мог отвести глаз.
Кёка выдохнул.
И произнёс.
— Кхаддрон.
Круг вспыхнул.
Свет был не ярким. Он был чёрным. Тьма, которая пожирала всё, что касалось. Она вырвалась из круга, как волна, как цунами, как конец всего. Звёзды гасли. Галактики исчезали. Пространство сворачивалось, как сгоревшая бумага.
Мгновение.
И вселенная, в которой шёл бой, перестала существовать.
Не осталось ничего.
Только две фигуры в абсолютной пустоте.
И тишина.
В зале никто не дышал.
Экран стал чёрным. Но не потому что погас. А потому что показывать было нечего.
— Он... — Зейн не мог подобрать слов. — Он уничтожил вселенную.
— Да, — произнёс Эрган.
— Зачем?!
— Чтобы показать отцу.
— Что?
— Что он больше не тот, кого можно сломать.
Вейла закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали.
Хината смотрела в пустоту, где только что был экран. Слёзы текли по её лицу, но она не замечала. Она видела не тьму. Она видела его. Кёку. Того, кого потеряла.
— Я не знала, — прошептала она. — Я не знала, что ему настолько больно.
— Теперь знаешь, — жёстко ответил Аэридан.
Кайден сполз по стене. Его губы шевелились, но слов не было. Только ужас. Чистый, животный, бесконечный.
А в пустоте, за гранью исчезнувшей вселенной, Кёка опустил руку.
— Вот и всё, — произнёс он.
Мирри смотрел на него. В его глазах впервые не было ни насмешки, ни гордости. Только странная, тихая печаль.
— Да, — ответил он. — Вот и всё.
— Ты доволен?
— Нет.
— Тогда зачем ты пришёл?
— Чтобы ты не был один.
Кёка закрыл глаза.
И впервые за долгое время позволил себе просто дышать.
— Я уничтожил целый мир, — произнёс Кёка. — И ничего не почувствовал.
— Это потому, что ты устал, — ответил Мирри.
— Нет. Потому что мне всё равно.
— Врёшь.
— Проверь.
Мирри приблизился. Не как враг. Просто подплыл ближе, остановился в паре шагов. Их разделяла только пустота.
— Когда ты был ребёнком, — начал он, — ты плакал, если видел раздавленного жука.
— Я не помню.
— А я помню. Ты прятался за домом и хоронил его в листьях.
— Это было давно.
— Это было вчера, по моим меркам.
Кёка открыл глаза. Посмотрел на отца. В его взгляде не было злобы. Только усталость, от которой, казалось, можно умереть.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он.
— Что?
— Пытаешься быть отцом. Сейчас. После всего.
— Потому что ты мой сын.
— Этого мало.
— Для меня — достаточно.
Кёка покачал головой.
— Ты не понимаешь. Ты никогда не понимал.
— Так объясни.
— Я не могу. Слова не работают.
— Тогда покажи.
— Я уже показал. Уничтожил вселенную.
— Это не ответ. Это крик.
Кёка горько усмехнулся.
— А есть разница?
— Огромная. Крик можно услышать. И можно ответить.
— И что ты ответишь?
— Что я здесь. Что я не уйду. Что, как бы ты ни злился, как бы ни ненавидел, — я всё равно буду рядом.
— Зачем? Чтобы снова сломать?
— Чтобы не дать тебе сломаться.
Кёка отвернулся. Пустота вокруг них была такой же, как внутри него. Холодной. Бескрайней. Мёртвой.
— Она выбрала другого, — тихо сказал он.
— Я знаю.
— Того, кто её ломал.
— Знаю.
— И я ничего не могу с этим сделать.
— Можешь. Уйти. Забыть. Стать сильнее.
— Я и ушёл.
— Нет. Ты сбежал. Это разные вещи.
Кёка резко повернулся.
— А ты не сбегал?!
— Сбегал, — спокойно признал Мирри. — И потерял всё.
— Тогда не учи меня.
— Я не учу. Я предупреждаю.
— О чём?
— О том, что бывает, когда убегаешь от боли. Она не исчезает. Она становится тобой.
Кёка замолчал.
Потому что понял: отец прав.
И от этого было ещё больнее.
— Я не хочу, чтобы она становилась мной, — прошептал он.
— Тогда не позволяй.
— Как?
— Живи. Дыши. Возвращайся.
— К кому? Она не любит меня.
— Но ты нужен другим. Тем, кто остался.
— Им было бы лучше без меня.
— Ты так думаешь?
— Знаю.
— Тогда почему они смотрят на тебя через экран и плачут?
Кёка вздрогнул.
— Что?
— Экран. Я оставил его. Они всё видят.
— Ты... — Кёка сжал кулаки. — Ты специально.
— Конечно. Они должны знать, кого теряют.
— Это жестоко.
— Это правда.
Кёка опустил голову.
— Я не хочу, чтобы они видели меня таким.
— А каким они должны тебя видеть? Сильным? Несломленным? Ты не такой, Кёка. И не должен.
— Но я не хочу быть слабым.
— Показывать боль — не слабость.
— А что?
— Смелость.
Кёка долго молчал. Потом медленно, очень медленно, выдохнул.
— Я устал, отец.
— Знаю.
— Я хочу домой.
— У тебя есть дом.
— Нет. Я его разрушил.
— Ты разрушил вселенную. Не дом. Дом — это не место. Дом — это те, кто ждёт.
— Они не ждут.
— Ждут. Смотрят. Плачут.
Кёка закрыл глаза.
— Я не знаю, смогу ли.
— Сможешь. Просто сделай шаг.
— Куда?
— Назад.
Тишина.
Долгая. Вязкая.
А потом Кёка медленно, едва заметно, кивнул.
— Хорошо, — прошептал он. — Вернёмся.
И пустота вокруг них начала сжиматься, уступая место свету.
Мы шагнули в зал, но не стали показываться.
Я и Мирри, не сговариваясь, одновременно ушли в тень, скрыли присутствие, растворились в воздухе, как двое призраков. Зал остался таким же, каким мы его оставили: экран погас, друзья стояли, оглушённые, Хината сидела на полу, закрыв лицо руками, Кайден жался у стены. Тишина была густой, как смола.
И в этой тишине раздался смех.
Знакомый. Холодный. Льющийся, как яд.
В зале, прямо посреди комнаты, соткался Эльдрас.
Он был один. Без свиты, без портала, без вспышки. Просто появился, будто всегда здесь был, и смотрел на нас — нет, на них — с той самой ухмылкой, от которой у меня всегда сводило челюсти.
— АХАХАХА! — расхохотался он, запрокинув голову. — Вы и впрямь поверили, что Хината могла выбрать кого-то вроде Кайдена? Какие же вы смешные!
Я замер.
Внутри всё оборвалось.
Эльдрас сделал шаг вперёд, разводя руками, как актёр на сцене.
— Я просто подменил её ощущения. Чтобы она любила не Кёку, а Кайдена. И призналась ему. А Кайдена подчинил, чтобы он извинился и согласился встречаться. И вы во всё это поверили!
Смех снова вырвался из него, раскатистый, довольный.
— А Кёка — вообще смех. Какие же вы придурки!
Он повернулся к Хинате. Она подняла голову, и в её глазах было столько непонимания, что у меня внутри всё сжалось. Эльдрас наклонился, взял её за подбородок, заставил смотреть на себя.
— Ты думала, что влюбилась в него, да? — прошептал он. — А на самом деле это я. Всё это время. Каждое твоё чувство. Каждое прикосновение. Каждый взгляд.
Он резко выпрямился.
— А знаешь, что самое забавное? Ты ведь так и не поняла, что Кёка — тот, кто тебе нужен. Ты выбрала мусор. Из-за меня. Из-за моей воли.
И он ударил.
Не рукой. Ногой.
Пнул её в грудь, как тряпичную куклу.
Хината вскрикнула, отлетела к стене, врезалась в неё с глухим стуком и осела, как подбитая птица. На лице её было выражение не боли, а ужаса. Тот самый, когда правда обрушивается слишком поздно.
— Я любила... — прошептала она, давясь слезами. — Я любила его...
— Нет, — усмехнулся Эльдрас. — Ты думала, что любишь Кайдена. А Кёку ты сама оттолкнула. Своими руками. Своими словами. Под моей властью, но всё же.
Друзья оцепенели.
Аэридан стоял, как громом поражённый. Вейла зажала рот ладонью. Зейн начал подниматься, но ноги не слушались. Эрган был бледен, как смерть.
— Ты... — прохрипел Аэридан. — Это ты всё подстроил?
— Я, — охотно подтвердил Эльдрас. — И что ты мне сделаешь? Ничего. Вы все слишком слабы, чтобы даже дышать в мою сторону.
Он снова рассмеялся.
— А Кёка... о, Кёка... где же он? Ушёл. Сломался. Разрушил вселенную. Всё как я и хотел.
Он обвёл зал взглядом, полным превосходства.
— Вы все — лишь марионетки. А я — кукловод.
И в этот момент я перестал сдерживаться.
Мирри рядом со мной не двигался, но я чувствовал его руку, которая легла на моё плечо. Не останавливая. Просто давая знать: он здесь.
Но я не мог больше стоять.
Потому что всё, что только что произошло, всё, что я слышал, всё, что сделал этот ублюдок с Хинатой, с Кайденом, со мной, — всё это разом сжалось в одну точку, в один ослепительный, яростный сгусток, который разрывал меня изнутри.
Я шагнул из тени.
— Эльдрас.
Голос мой был тихим. Но зал замер.
Эльдрас обернулся.
И его улыбка медленно сползла.
— Кёка... — прошептал он, отступая на шаг. — Ты же...
— Я вернулся.
Я не сводил с него глаз.
И в этом взгляде было всё: ярость, боль, облегчение, ненависть. Но больше всего — решимость.
— Ты подменил её чувства, — произнёс я, делая шаг. — Ты управлял ею, как куклой. Ты заставил её страдать.
Эльдрас попятился.
— Это была игра, — начал он, но голос его дрогнул.
— Нет, — перебил я. — Это была твоя последняя игра.
Я сжал кулаки.
— И я сейчас её закончу.
Где-то позади, у стены, Хината подняла голову. Её глаза были полны слёз и надежды.
— Кёка... — прошептала она.
Я не обернулся. Но слышал.
И от этого было ещё больнее.
Потому что я знал: всё, что она сделала, — было ложью. Не её.
И теперь, когда правда вскрылась, у нас появился шанс.
Но сначала — Эльдрас.
Я сделал ещё шаг.
— Ты ответишь за всё.
Эльдрас вдруг рассмеялся, но смех был уже не тот. В нём звенел страх.
— Ты не посмеешь, — сказал он. — Ты не сможешь.
— Смогу, — ответил я.
И бросился вперёд.
Он ударил снова. И снова. Я принимал всё, не отступая ни на шаг. Каждый его выпад был слабее предыдущего. Он тратил себя, выгорал на глазах. А я всё так же стоял и смотрел.
— Ну же, — произнёс я. — Ещё.
Он закричал.
Не от ярости. От бессилия. От понимания, что это конец.
— Убей меня! — выкрикнул он. — Чего ты ждёшь?!
— Я не жду.
Я поднял руку.
— Я прощаюсь.
И тогда в зале вспыхнул свет.
Не магический. Не разрушительный. Просто свет. Тёплый. Тихий. Он окутал Эльдраса, как саван, и тот замер, не в силах шевельнуться. Его лицо исказилось, потом расслабилось. Глаза закрылись.
— Ты всегда был частью меня, — сказал я. — И я всегда буду носить тебя в себе. Но не как врага.
Свет стал ярче.
— А как урок.
Я разжал кулак.
И Эльдрас исчез.
Не умер. Не рассыпался. Просто перестал быть. Как будто его и не было. Как будто все эти годы он был лишь тенью, которую я наконец отпустил.
Тишина накрыла зал.
Я опустил руку.
И только тогда позволил себе обернуться.
Хината уже стояла. Ноги её дрожали, но она стояла. И смотрела на меня так, будто впервые увидела. Не как бога. Не как спасителя. А как того, кто вернулся ради неё.
— Кёка, — прошептала она.
Я сделал шаг. Потом ещё.
И когда между нами осталось всего ничего, она вдруг бросилась ко мне, вцепилась, как в последнюю опору, и разрыдалась.
— Прости меня, — шептала она, давясь слезами. — Прости, прости, прости...
— Ты ни в чём не виновата.
— Виновата! Я должна была понять...
— Ты не могла. Никто не мог.
Она подняла голову, заглянула мне в глаза.
— Но ты вернулся.
— Да.
— Ради меня?
Я сглотнул.
— Ради всех.
— Но ведь и ради меня?
Я не ответил. Просто прижал её к себе и закрыл глаза.
Где-то позади Аэридан тихо выдохнул. Зейн отвернулся, пряча глаза. Вейла улыбалась сквозь слёзы. Эрган молчал, но в этом молчании было больше тепла, чем в любых словах.
Мирри стоял у двери.
Он смотрел на нас, и в его глазах, впервые за всё время, не было ни стали, ни льда.
Только покой.
— Вот и всё, — произнёс он.
И вышел.
А я остался.
С ней.
С ними.
С теми, кто ждал.
И впервые за долгое время почувствовал, что у меня снова есть дом.