«Встреча с Кхаддраном»

— Хозяин!!! Хозяин!!! Ну хозяин!!!

Крик был ошеломительно громкий и надоедливый, и сверлил мне прямо под ухом. Мозг освоил новые высоты. Раньше он рисовал мне орехи и смех. Теперь — надоедливое. Прогресс. Не остановить.

Я открыл глаза. Мне плохо спалось. Впрочем, «спалось» — слишком мягко: я отключался и включался, как светильник с плохим контактом, а тело моё, как мама, будило меня за час до рассвета. Я не вставал. Оно будило снова. За час, за час, за час…

— Хозяин! Вы слышите?! Это я, Лира! Вы спите два дня!

Лира. Иллюзия номер пятнадцать. Ассортимент расширяется: теперь иллюзии знают, сколько я сплю. Теперь они зовут меня «хозяином». Раньше звали Кёкой — потому что я сам себя так зову. «Хозяин» — новое слово. Мой мозг выучил новое слово. Я должен гордиться им. Горжусь. Ах-ах-ах.

— Я поговорила с одной из ваших пленниц! — воодушевлённо крикнула она. — У неё есть теория, что произошло! Вам нужно это услышать!

Пленниц. Наивно. Они не пленницы. Они мой кулёк. Кулёк не бывает пленным — он бывает съеденным. Едва ли маленькая девочка придёт к ответу раньше меня. Я миллион лет искал ответы. Нашёл только верёвки.

— Ну, и что там у неё? — спросил я холодно. Холодно — это у меня теперь ровно. Ровно — это у меня теперь всегда.

— И-извините, — еле выдавила девочка, стоявшая чуть дальше Лиры. Она куталась в одеяло, и звезда из моей крови на её лбу потемнела, но не сошла. — Это я читала. Это… про меня. Про нас.

Не думаю, что она способна хоть на что-то. Но ладно. Посмотрим, что выдаст ассортимент.

— Ну, что такое? — повторил я всё так же холодно.

— Я однажды читала в одной книге. О короле демонов, — начала она, и голос её дрожал, но держался, как тонкая доска под тяжёлым человеком. — В древней легенде говорилось, что владыка демонов использовал точно такой же трюк в первой войне демонов и людей. Он накладывал проклятие, из-за которого все, кто его увидел, хотели умереть. Не просто хотели — пытались. Сами. Своими руками. Не знаю, как это вышло здесь, но механика похожая. Может, с годами он научился накладывать заклинание даже без явки. Даже не приходя…

Она запнулась, и я услышал, как в голове что-то очень тихо, очень аккуратно начало складываться.

Сами. Своими руками.

Вот почему не было борьбы. Вот почему дверь была заперта изнутри. Вот почему ни одного синяка на запястьях, ни одной сбитой костяшки: они не сопротивлялись, потому что проклятие не ломает руки. Оно ломает «хочу». Они сами встали на стулья. Мама сама встала на стул. Мама, которая боялась грозы, сама…

— А если говорить про то, почему выжили мы… — она запнулась и обняла себя одеялом крепче. — В книгах по анатомии разных рас пишут, что поглощение души несовершеннолетней девочки, к тому же нетронутой, очень сильно усиливает демонов. Одна душа — отряд. Четырнадцать…

Она не договорила. Посмотрела на кучу, на четырнадцать лбов с моими звёздами — и поняла свою арифметику до конца. От этого ей стало ещё страшнее: арифметика была не её, а его, владыки, а она в ней — слагаемым.

— А что, если владыка демонов затеял очередную войну с людьми, — прошептала она, — и решил истребить одну из столиц, чтобы за ним не пришли сразу, а девиц, что способны усилить его армию, оставил как скот. Как зерно. Как…

И тут во мне что-то щёлкнуло.

Не треснуло. Не рухнуло. Именно щёлкнуло — замок, в который наконец вставили ключ, выточенный из всех моих улик сразу. Третий узел. Мама вязала два. Третий вязала не она. Третий вязало проклятие — её собственными руками, чужой волей в её пальцах. Я носил этот узел в себе как вину. А это была не вина. Это была подпись. Подпись на моём городе.

Безумие требует, чтобы виновного не было. Оно питается пустотой под вопросом «кто». Теперь под этим вопросом лежало лицо.

И безумию, которому больше нечего было делать, оставалось только сложить себя, как стулья ножками к столу, и уйти.

Я сел. Облик мигнул в последний раз — и перестал мигать: белый, золото, разноглазая бездна, в которой астральные спирали встали на свои места, как воины по ранжиру. Тело больше не было мамой. Тело снова было телом. За час до рассвета меня теперь будила не она и не проклятие — привычка. Пусть будит. Мне рано вставать. У меня война.

— Как тебя зовут, — сказал я. Голос был ровный, но это была уже не ровность больного. Ровность правителя.

— С-сера, — выдохнула девочка.

— Сера, — повторил я. — Ты только что спасла пятнадцать жизней и один рассудок. Цена — одна война. Я оплачу.

Я встал. Четырнадцать девочек смотрели на меня снизу вверх, и в их глазах впервые за эти дни было не только животное — в них было «он вернулся». Они не знали, кто вернулся. Я знал.

Владыка демонов. Священный Союз воюет с его континентом триста лет — значит, у меня есть армия, которая сама рвётся к моему виновному. Но я поведу не их армию. Я поведу свою.

Ты повесил мой город. Ты оставил моих девочек на корм. Ты сделал меня сумасшедшим, чтобы я сам себя вычеркнул, как вычёркивают брак.

Три узла ты завязал в моём доме.

Я завяжу тебе четвёртый.

Стоп.

Мысль пришла не сразу — сначала пришла тошнота, тупая, где-то под рёбрами, и только через неё, будто сквозь мутную воду, проступило что-то похожее на ясность. Мысли больного ползали. Эта пыталась идти, но ноги у неё заплетались.

Если ему нужны девочки, такие, какими теперь владею я, — почему я в итоге жив?

Я попробовал встать и сесть ровно, и у меня не вышло с первого раза: рука соскользнула с колена, я качнулся вбок, и Лира дёрнулась вперёд, будто хотела подхватить, — но не подхватила, замерла на полпути, не зная, можно ли меня трогать. Я сам не знал. Я оперся о стену и всё-таки сел прямо.

Я прокрутил ту ночь ещё раз — и в этот раз память не сорвалась в крик, хотя рука на колене снова начала мелко дрожать, и я долго на неё смотрел, прежде чем понял, что это моя рука, и что дрожь — это просто дрожь, а не проклятие, ползущее по коже.

Я спал. Я был расслаблен. Я был сломан — сильнее, чем за миллион лет до этого. Проклятие, которое берёт целый город без явки, должно было взять и меня, спящего, беззащитного, как берут мешок муки. Оно не взяло. Оно могло только шептать. Только показывать верёвки. Только рисовать мне живой город из мёртвых людей. Оно подталкивало меня к петле — но я не помню, чтобы хоть раз по-настоящему хотел в неё влезть. Даже на самом дне. Даже когда искал третий узел в себе.

Почему?

Может, проклятие берёт только тех, кто из этого мира, а я — не из него.

Мысль была красивая. Слишком красивая для того, в каком я был состоянии — я это заметил и сам себе не поверил сразу, придержал, покрутил, поискал трещину. Трещины не нашёл, но и уверенности не было, только усталое, шаткое «может быть», за которое хотелось ухватиться, потому что оно было хоть чем-то, кроме верёвки.

— Хозяин? — тихо позвала Лира. Я, кажется, слишком долго молчал, глядя в одну точку на полу.

— Думаю, — сказал я, и голос вышел суше, чем хотел. Прочистил горло. — Продолжай.

Она не продолжала — она уже всё сказала. Я просто забыл, что говорю не сам с собой.

Если моя гипотеза верна — в прямом бою у него будет меньше шансов, чем я привык давать противникам. Если нет — я не знаю. Я давно не был в ситуации, где не знаю.

Это было незнакомое чувство, и я не сразу понял, что оно — не страх и не слабость, а именно это: я забыл, каково это, когда не знаешь наверняка.

Будет ли бой вообще прямым? Подозреваю, владыка и вовсе не знает, что я существую. Город повесили тихо, буднично, как топят лишний помёт — а он даже не заметил, что по городу ходит белое с золотом и снимает с весов его зерно.

Впрочем... плевать. Если это и впрямь он — он умрёт.

Я сказал это вслух, и звук собственного голоса меня удивил: он прозвучал ровно, почти спокойно, а внутри всё ещё было незакрытым, рваным по краям, как разодранная кожа под коростой. Ровность оказалась плёнкой сверху. Тонкой. Я слышал, как она потрескивает под собственными словами.

— Что же мне делать с вами? — спросил я, и пятнадцать пар глаз подались ко мне.

Я хотел сказать это твёрдо. Получилось тише, чем планировал — и я заметил это только когда Сера подалась вперёд, будто пытаясь расслышать.

Я говорил до боли честно, потому что не придумал, как соврать красиво, а придумывать не было сил.

— Если я возьму вас с собой — есть большой риск, что вы умрёте на поле боя. Я не смогу уследить за всеми вами, если начнётся серьёзный бой. Я буду драться. А вы будете стоять там, где даже воздух убивает.

Тишина. Я хотел выдержать её, как держат паузу перед важным решением, — властно, с достоинством. Вместо этого просто не нашёл, что сказать дальше, и тишина получилась не властной, а честной до неловкости.

— И если я оставлю вас здесь... — я запнулся, потому что вспомнил дом, запертую изнутри дверь, три узла, и на секунду слова просто кончились. Пришлось начать заново. — Не исключено, что армия владыки придёт за вами. Вы дети. Все взрослые, кроме меня, мертвы. Город мёртв. Даже собаки мертвы, кроме одной.

Я не сказал «это и впрямь дилемма». Не пришлось. Она была написана на четырнадцати лбах под моими звёздами и на пятнадцатом — Лирином, которому я не ставил звезды, но который всё равно был мой.

Взять — подставить под меч. Оставить — подставить под серп. Я смотрел на них и понимал, что впервые за очень долгое время у меня нет хорошего ответа — только два плохих, — и не знал, куда деть руки, и в итоге просто сжал кулаки на коленях, как делают дети, когда не хотят, чтобы видели, что руки трясутся.

И тогда самая маленькая, та, из конуры, та, что однажды спросила «это теперь я твоя?», встала, подошла и дёрнула меня за рукав. Рукав был в засохшей крови. Ей было всё равно.

— Мы уже мёртвые были, — сказала она. — Ты нас снял. Куда ты — туда мы. Так уж бывает с теми, кто снимает.

Я посмотрел на неё — и не сразу нашёлся, что ответить. Просто смотрел, и, кажется, слишком долго, потому что она чуть отступила, будто испугавшись, что сказала что-то не то.

— Не бывает, — сказал я наконец, тихо, не ей одной, а как будто себе. — Так не должно бывать. Никто не должен идти за тем, кто его снял с верёвки, только потому, что больше некуда.

— А куда ещё? — спросила она, просто, без вызова, — и у меня не нашлось ответа и на это.

Я посмотрел на Лиру, на Серу, которая всё ещё держала одеяло книжными, цепкими руками, будто оно могло её защитить. Они не просили безопасности. Они просили не оставлять. Потому что «оставить» в этом мире называлось верёвкой — и я, кажется, впервые за миллион лет не знал, что с этим знанием делать, кроме как молча кивнуть.

Но потом мысль пришла — не такая уж и красивая, зато рабочая. Я совсем забыл, что где-то там, далеко за пределами всего, что я успел натворить в этом городе, существует мой мир.

Демоны, эльфы, дварфы, люди — там их пока нет. Там нет никого, кроме богов. А боги, по нашему давнему уговору, вмешиваться не станут. Я могу запастись здесь провизией и отправить девочек туда — в свой мир, в свой замок. На нём стоит барьер. Боги не тронут — не по доброте, а по договору. Дикие звери и монстры внутрь не попадут — я сам вырезал этот барьер из камня и воли, ещё когда там не было никого, кроме меня.

Там они будут в безопасности. Настоящей, а не той, что я обещаю голосом.

— Я придумал, как нам быть, — сказал я.

Пятнадцать голов повернулись ко мне разом, и в этом единодушном движении было что-то жалкое: за три дня они научились поворачиваться на мой голос быстрее, чем на собственное имя.

— Я отправлю вас в безопасное место, — начал я и тут же остановился, потому что понял: это будет ложью того же сорта, каким я кормил их до сих пор, — вежливой, удобной, ничего не объясняющей. А я обещал себе не кормить их этим больше.

Я выдохнул.

— Хорошо. Скажу иначе. Скажу, как есть.

Сера подобралась, будто уже почувствовала, что сейчас будет что-то, что не влезет в её книги про королей демонов.

— Я не студент академии, — сказал я. — Никогда им не был. Это лицо, — я тронул пальцем свою щёку, детскую, чужую, — маска, которую я ношу, чтобы ходить среди вас и не пугать лавочников. Настоящее моё лицо вы уже видели. Ночью, в переулке. Когда я сжёг отряд дома Бельтер драконом, который никого не убил.

Кто-то ахнул — тихо, почти неслышно. Лира не ахнула. Она уже знала, просто впервые слышала это подтверждённым вслух, и от этого её лицо не побледнело, а как будто отвердело.

Я позволил облику стечь. Не рывком — медленно, чтобы они успели увидеть переход, а не испугаться внезапности. Чёрные волосы посветлели до белого, фиалковые глаза разошлись в цвете — один налился холодным серебром, второй стал глубоким, как штормовое море. Рост потянулся вверх, детская роба сменилась белым с золотом, и на груди, там, где раньше была просто кожа мальчишки, проступила чёрная клинописная звезда.

Кто-то из девочек отшатнулась к стене. Одна тихо, отчаянно всхлипнула, и звук этот прошёл по мне, как игла — не потому что я боялся её страха, а потому что помнил похожий звук из зала со стульями.

— Я не буду вас трогать, — сказал я, и голос мой в этом теле звучал ниже, тяжелее, но я постарался, чтобы он не звучал холоднее. — Этот облик — не для того, чтобы пугать. Просто это я. По-настоящему.

— Кто вы... такой? — прошептала девочка у стены. Не «хозяин». Просто — кто.

Хороший вопрос. За миллион лет мне никто его толком не задавал.

— Меня зовут Кёка, — сказал я. — Это правда, я не соврал вам в этом. Но я не из этого мира. Я сын Верховного Правителя другой вселенной — вселенной, где магия и время устроены иначе, где то, что вы зовёте богами, — просто должности, а не хозяева. Отец счёл меня бесполезным и отправил в собственный мир умирать в одиночестве. Пятнадцать лет мне было тогда. Столько же, сколько вам сейчас.

Я сделал паузу — не для эффекта, а потому что дальше слова давались тяжелее.

— Я не умер. Я прожил там миллионы лет. Я менял тела, когда старые изнашивались. Я учил магию, которой в этом мире даже названия нет. Я стал тем, кого местные боги называют равным себе, а некоторые — опасней себя. Затем я пришёл сюда — посмотреть, как живут смертные, потому что мой собственный мир до недавнего времени был пуст. Я хотел понять, каким его строить, когда там наконец родится первая жизнь. Я нашёл здесь Гарека. Мира. Вас.

Я не сказал «а потом кто-то повесил моих родителей и почти свёл меня с ума». Это они и так знали лучше меня.

— Мой мир, — продолжил я тише, — пуст, кроме меня и богов, с которыми у меня договор: они не вмешиваются в то, что происходит с живыми. Там стоит барьер — я сам его вырезал, ещё когда мне было хуже, чем вам сейчас, — и внутрь него не пройдёт ни зверь, ни бог, ни война, которую я собираюсь начать здесь. Я хочу отправить вас туда. Не потому что вы мне мешаете. А потому что здесь я не могу вас защитить и драться одновременно, а там вас не тронет вообще ничего.

Сера сглотнула, и я увидел, как в ней библиотечная девочка на секунду победила испуганную.

— Другой... мир, — повторила она, будто пробуя слово на вес. — Совсем другой? Со своим небом?

— Со своим небом, — подтвердил я. — Я сам красил закаты, когда мне было скучно.

Кто-то из младших неуверенно, почти виновато, хихикнул. Смех сорвался быстро, будто испугавшись самого себя, но он был первым настоящим смехом за три дня, и я не стал его останавливать.

— А если мы не хотим? — тихо, но твёрдо спросила девочка у стены — та, что первой спросила «кто вы».

— Тогда останетесь здесь, — сказал я. — Я не тюремщик. Просто предупреждаю: здесь опаснее.

Она долго молчала, глядя на меня — на белое с золотом, на звезду на груди, на глаза, которые не мигали синхронно, — и, кажется, впервые за три дня решала что-то не потому что боялась, а потому что выбирала.

— Я пойду, — сказала она наконец. — Куда угодно. Лишь бы небо было настоящим.

— Настоящим, — подтвердил я. — Обещаю.

Лира подошла первой и встала рядом со мной — не за спиной, а рядом, — и это тоже был выбор, который я заметил и не стал комментировать вслух.

— Ну что, — сказал я, обращаясь уже ко всем сразу, и позволил себе, впервые за эти дни, что-то похожее на улыбку — неловкую, кривоватую, ту самую, детскую, которую я не выбирал, а которая просто осталась во мне откуда-то из пятнадцати лет назад. — Идёмте смотреть закаты.

Я поднял руку. Пространство передо мной не разорвалось грубо, как рвут его контрабандисты и работорговцы, — оно расступилось мягко, послушно, как отходит в сторону хорошо смазанная дверь, потому что этот разлом я прорезал не силой, а миллионом лет практики.

За разломом не было темноты. Был вечер — тёплый, спокойный, окрашенный в те самые закатные тона, которые я когда-то выбрал сам, потому что мне было одиноко и хотелось, чтобы небо хоть иногда было красивым. Вдалеке, на вершине горы, черным на золотом стоял мой замок — цельный, вырезанный из камня много веков назад, с рунами по кромке стен, всё ещё гудящими тем самым барьером, который я поставил, когда единственным живым в этом мире был я сам.

— Это... правда небо? — прошептала Сера, глядя в проём.

— Правда, — сказал я. — Только тише, чем ваше. Там пока некому шуметь.

Я шагнул первым, чтобы они видели: там, за разломом, ничего не кусается.

Одна за другой, держась друг за друга, они пошли следом — пятнадцать теней в проёме между мёртвым городом и живым закатом, и я стоял по ту сторону и считал их, как считал всё эти три дня, только на этот раз счёт получался не страшным, а просто нужным: один, два, три... пятнадцать.

Все.

Портал закрылся за последней из них с тихим, почти нежным звуком — будто кто-то бережно задёрнул штору.

Теперь у меня было место, куда я мог кого-то привести, и оно, кажется, впервые за миллион лет было полно не эхом, а голосами.

Мы ещё не дошли до стен. Барьер держал сам замок и ближние подступы к нему, а мы стояли на голой скальной площадке между разломом и первой линией рун — на земле, которая формально ещё считалась просто моим миром, а не защищённым домом. Я как-то забыл сказать им об этом. Забыл, потому что миллион лет здесь некому было бояться.

И в этот самый момент произошло то, чего я ожидал меньше всего.

Из леса, покрывающего склон горы внизу, с треском ломающегося подлеска вымахнуло что-то огромное. Я узнал его раньше, чем оно вышло на открытое пространство, — узнал по низкому, вибрирующему рычанию, которое я не слышал уже миллион лет и всё равно вспомнил сразу, всем телом, как вспоминают не факт, а страх.

Тот самый вид. Тот, кто когда-то проломил стену моей первой хижины и получил за это удар, снёсший половину леса.

Только этот был не тем. Тот умер в тот же день, как я его встретил, — раздавленный собственной неосторожностью и моим неконтролируемым первым всплеском силы. Это был его потомок, а судя по размерам — не самый близкий: раза в три крупнее, в холке достающий до карниза третьего этажа моего замка, с шерстью, свалявшейся в подобие чёрной чешуи, и с шипами вдоль хребта, которых я не помнил у оригинала. Миллионы лет одиночества и густой маны сделали своё дело: вид не просто выжил без меня — он вырос в то, что я, пожалуй, мог бы официально занести в гримуары под именем Кромсатель Пустошей, вожак или вовсе патриарх целой линии.

Он даже не взглянул на меня.

Это было по-своему оскорбительно, но, если вдуматься, разумно: даже зверь чувствует, где добыча, а где то, что добычей быть не может. Он выцепил взглядом пятнадцать маленьких, дрожащих, испуганных силуэтов — и бросился на них.

— За мной! — крикнул я, но крик был лишним: они и так метнулись вбок все разом, кроме одной, младшей, той, что споткнулась о собственный подол и упала, и тварь была уже в пяти прыжках от неё, и вот тут я перестал думать словами.

— Кинетический Прибой!

Ладонь моя рванулась вперёд раньше, чем я закончил произносить название вслух, — заклинание, которое я придумал ещё во второй сотне перерождений специально для того, чтобы отбрасывать, не калечить: широкая, мягкая по краям волна давления, способная сбить с ног и великана, не сломав ему ни единой кости.

Тварь поймала удар всем корпусом и улетела метров на пятнадцать в сторону, взрывая когтями каменную крошку, — и не получила ни царапины. Она тряхнула башкой, зарычала громче и снова пошла в разгон, будто удар лишь раззадорил её.

— Она злится! — взвизгнула Сера, вцепившись в рукав соседней девочки.

— Она голодная, — поправил я, вставая между тварью и упавшей девочкой. — Злость тут ни при чём.

Малышка на земле всхлипывала, пытаясь отползти, и я краем сознания отметил, что это была та самая — из конуры, та, что сказала мне «так уж бывает с теми, кто снимает». Иронично. Похоже, снимать придётся снова.

Стоит ли убивать это на глазах у пятнадцати детей, которые за три дня и так насмотрелись на смерть больше, чем за всю свою жизнь до этого?

Ответ пришёл быстро: нет. Не сегодня. Не для них.

Тварь прыгнула. Я шагнул навстречу — не отбросить снова, а войти в удар, как входят в чужой ритм, — поймал переднюю лапу двумя пальцами у самого запястья и остановил её так же легко, как когда-то в баре останавливал арбалетные болты. Когти прошли в паре сантиметров от моей щеки. Тварь взревела мне в лицо жарким, гнилостным дыханием, и я почувствовал, как капля её слюны, шипя, прожгла крохотную дыру в рукаве.

— Хватка Безмолвия, — сказал я тихо, почти по-доброму, и сжал пальцы.

Заклинание не рвало плоть и не ломало кости с треском, который слышали бы дети позади меня. Оно просто мягко, изнутри, схватило все двигательные каналы твари одновременно и остановило их — как останавливают закипевшую воду, убрав огонь. Тварь замерла посреди прыжка, зависнув в воздухе на долю секунды в нелепой, почти смешной позе, а потом медленно, беззвучно осела на камень, парализованная, всё ещё дышащая, всё ещё живая — просто больше не способная пошевелиться.

Тишина. Даже ветер как будто примолк.

— Она... умерла? — прошептала одна из девочек.

— Нет, — сказал я, оборачиваясь к ним, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без того рваного края, который всё ещё жил во мне после города. — Просто уснула. По-настоящему уснула, никаких фокусов.

Я не хотел, чтобы это увидели. Не хотел, чтобы последним, что они запомнят из первого дня в моём мире, было чьё-то распластанное тело.

Я протянул руку в сторону твари, и пространство под ней тонко, аккуратно, будто ножом по ткани, надрезалось — Клин Разлома, техника, которую я оттачивал ещё когда учился не убивать, а просто убирать проблему с глаз. Прореха расползлась в узкий вертикальный шов, тварь провалилась в него целиком, и шов сомкнулся следом, унеся её на другой край моего мира — туда, где горы, реки и добыча были достаточно щедры, чтобы конкретно этот патриарх больше никогда не вспомнил про людей на этом склоне.

— Она жива, — повторил я, подходя к малышке на земле и осторожно поднимая её на руки. Она вцепилась в мой воротник обеими руками и не отпускала. — Просто теперь очень, очень далеко.

— Ты мог её убить, — тихо сказала Лира. Не вопрос. Утверждение.

— Мог, — согласился я. — Не при вас.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и я не смог понять, что в нём было больше — облегчения или чего-то похожего на узнавание: она, кажется, впервые за эти дни увидела не бога и не безумца, а кого-то, кто всё ещё выбирает, каким быть, даже когда мог бы не выбирать вовсе.

Дальше до ворот замка мы дошли без происшествий. Руны на стенах вспыхнули, узнавая мою кровь, и тяжёлые каменные створки разошлись сами, впуская внутрь тепло, которого этот двор не видел миллион лет.

Я развёл их по комнатам — благо замок, выстроенный когда-то для одного одинокого мальчишки и его избалованного сына, оказался нелепо, почти издевательски просторным для пятнадцати девочек. Показал, где вода, где еда появится сама стоит только пожелать вслух, объяснил барьер уже как следует, на этот раз не забыв ни слова.

Когда последняя дверь закрылась, а самая маленькая наконец заснула, всё ещё сжимая в кулаке край моего рукава, который пришлось осторожно высвобождать, я вышел на балкон — тот самый, с которого когда-то Эльдрас кричал мне в спину, что я слабак.

Здесь снова было тихо. Но эта тишина была другой. Обжитой.

Я не мог остаться в ней надолго.

Где-то там, в другом мире, город всё ещё лежал мёртвым под верёвочным небом, а владыка демонов, кем бы он ни был, всё ещё не знал, что снял с весов его зерна кое-кто, кого не стоило будить.

Я поднял руку. Разлом раскрылся передо мной тихо, привычно, без грубости — путь назад, в мир, где меня всё ещё ждали неоплаченные счета.

— Я вернусь, — сказал я в пустоту балкона, зная, что никто не слышит, но всё равно нуждаясь сказать это вслух. — Всем вам. Обещаю.

И шагнул обратно в мир, который я поклялся выжечь дотла ради пятнадцати детей и двух повешенных, которые звали меня сыном.

Я вышел из разлома в тот же переулок, откуда уходил, и мир встретил меня той же тишиной, что и три дня назад — только теперь в ней не было ни одной живой души, которую можно было бы спутать с мёртвой. Иллюзия держалась ещё крепко: где-то за углом кашлял кузнец, которого я лично закапывал в общей могиле накануне, торговка орехами снова разворачивала свой прилавок, которого физически больше не существовало. Я прошёл сквозь неё, не оборачиваясь. Мне не нужно было больше её жалеть. Мне нужно было её читать.

Я поднялся над городом — не высоко, ровно настолько, чтобы видеть его целиком, — и раскрыл Очи Изначального Источника на всю глубину, которую позволял себе редко: не как оружие, а как скальпель.

Город вспыхнул подо мной сетью нитей. Тысячи, десятки тысяч — обрывки быта, следы обычной маны, которую любой город копит годами: печные обереги, детские амулеты на удачу, рыночные заклятья свежести на прилавках. Всё это лежало под слоем чего-то другого — тонкого, ровного, почти незаметного, как плёнка масла на воде. Проклятие.

Я опустился ниже, к центру площади, туда, где ещё три дня назад лежали в муке хлеб и девочка. Здесь плёнка была плотнее всего — исток.

Я протянул руку и позволил себе то, чего избегал в первую бешеную ночь: не рвать нить, а идти по ней. Медленно. Аккуратно. Так, как когда-то держал прутик над камнем в первую свою ночь в этом мироздании — идеальный покой, ноль эмоций, чистый расчёт, потому что любая дрожь здесь могла оборвать след так же легко, как рвётся паутина от неосторожного вздоха.

Нить шла вглубь — не в землю, не в небо, а в саму структуру заклинания, как шов, спрятанный под подкладкой дорогого плаща. Я всё глубже погружал сознание в архитектуру проклятия, слой за слоем: воля, форма, канал, источник.

И на самом дне, там, где полагалось быть просто подписью автора — грубым, узнаваемым росчерком демонической силы, — я нашёл два слоя.

Первый был ожидаемым: чужая, незнакомая мана, тяжёлая, с горьковатым, сернистым привкусом, какой бывает у всего, что рождено по ту сторону планов. Кто-то действительно наложил это заклятие своей рукой, своей волей, своим ядром. Некто настоящий, живой, стоящий сейчас где-то на этом же континенте.

Но под этим слоем, глубже, туже, как стальной трос под шёлковой лентой, лежал второй.

Я застыл.

Я знаю этот узор так, как знают собственный почерк. Плотность, геометрия, сама архитектура воли — я вырезал такие узоры на ядрах десятки тысяч лет назад, когда учил щепку своей силы становиться отдельным существом. Этот узор не был идентичен моему — время и расстояние сточили края, — но он был безошибочно, до тошноты узнаваем. Как узнают лицо родственника даже спустя века, даже изменённое, даже искажённое ненавистью.

Мой концепт. Мой отпечаток. Чей-то, сделанный из меня.

Я отдёрнул сознание от нити так резко, что у меня на миг заложило слух собственной кровью.

«Нет. Не может быть. Не он».

Я держал этот вопрос в себе три дня назад: что если третий узел завязал я сам. Ответ тогда был — нет, не я. Я вздохнул с облегчением, слишком поспешным, слишком детским для существа, которое должно было помнить арифметику до конца.

Потому что если не я — то кто ещё в бесконечной, необъятной вселенной несёт мой узор в собственном ядре?

Только один.

Эльдрас.

Имя пришло не как воспоминание — оно пришло как удар под рёбра, который я не почувствовал физически, но моё тело всё равно среагировало: колени на секунду ослабли, а в горле встал ком той самой, забытой ярости, что взорвалась в зале много миллионов лет назад, когда я услышал «ты просто выкинул обноски своего паршивого ядра».

Я думал, что закрыл эту дверь тогда же, на мраморном полу, под собственной кровью и его воплями. Я думал, что оставил его в темноте нижних планов зализывать то, что от него осталось, — сломленного, но живого, потому что я, при всей своей ярости, не убил его. Не смог. Или не захотел. Я так и не признался себе, какое из двух было правдой.

Я недооценил его. Или переоценил свою собственную жестокость в тот день.

Пока я миллионы лет вырезал звёзды и перерождал плоть, пока строил замки и договаривался с богами, он, оказывается, не сидел в темноте, зализывая раны. Он строил своё. И, судя по глубине и уверенности этого узора — построил немало.

Я закрыл глаза и заставил дыхание выровняться — не потому что хотел спокойствия, а потому что знал: если сейчас распахнуть Врата настежь прямо здесь, над мёртвым городом, от континента может не остаться и пепла на память.

«Хорошо, — сказал я себе, вслух, тихо, одними губами. — По порядку. Сначала — тот, кто держал верёвку своей рукой».

Второй слой, чужая демоническая подпись, вёл дальше — на юго-восток, за горную гряду, туда, где, если верить рыночным объявлениям о наградах за головы культистов, тянулась граница трёхсотлетней войны.

Я знал, что должен пойти сначала туда. Не к Эльдрасу — ещё нет. Эльдрас был не здесь, его подпись лежала внутри проклятия слишком старой, слишком удалённой, как эхо приказа, отданного за тысячи миль. А вот тот, кто исполнил приказ собственными руками, — тот был близко. Достижимо близко.

Я развернул след, как разворачивают свиток, и пошёл вдоль него, не касаясь земли.

Граница войны выглядела не так, как я себе представлял по слухам в тавернах и объявлениям на досках. Не сплошная стена огня и клинков — скорее долгая, изнурённая рана на теле континента: выжженные поля, брошенные деревни с заколоченными окнами, редкие сторожевые башни Священного Союза, чьи гарнизоны смотрели на восток с усталостью людей, которые давно перестали верить, что доживут до перемирия.

Я опустился у одной из таких башен — намеренно, не скрываясь. Впервые за долгое время я не произнёс «Сокрытие». Мне надоело быть тенью в чужих переулках. Пусть видят.

Стража на стене увидела меня раньше, чем я коснулся земли, — белое с золотом, спускающееся с неба без крыльев и без всплеска маны, — и тревожный рог взвыл почти мгновенно.

— Стой! Назовись, или мы открываем огонь! — крикнул сверху голос, пытавшийся звучать твёрдо и не до конца в этом преуспевший.

— Я не с той стороны фронта, — ответил я, не повышая голоса, зная, что он всё равно донесётся идеально ясно. — Мне нужно пройти. Не вам мешать, не с вами воевать.

— Никто не проходит без досмотра и печати! — та же тревога, но теперь ещё и упрямство, отчаянное, солдатское. — Даже святые из столицы!

Я поднял взгляд на башню. На самом верху, у бойницы, стоял немолодой капитан с сединой на висках и лицом человека, который слишком много лет считал, сколько его людей вернётся с патруля, и слишком часто получал неверный ответ.

— Капитан, — сказал я мягче. — Я ищу того, кто отдал приказ уничтожить один город на этой стороне границы три дня назад. Целиком. До последнего дыхания. Ваша война меня не касается. Меня касается только он.

Тишина на стене стала другой — не подозрительной, а звенящей, как та, что бывает после названного вслух самого страшного слова этого фронта.

— Какой город? — тихо спросил капитан, перегнувшись через край.

Я назвал.

Кто-то из солдат на стене издал сдавленный звук — не крик, скорее выдох, будто из него разом вышел весь воздух. Я понял: весть уже дошла сюда, обросла слухами и цифрами, стала статистикой в сводках, но капитан явно не думал, что причина этой статистики когда-нибудь спустится к его башне с неба и попросит пропуск.

— Вы… из тех, кто выжил? — спросил он осторожно.

— Я из тех, кто хоронил, — ответил я. — И из тех, кто теперь идёт спрашивать за это лично.

Капитан долго молчал, глядя на меня сверху — не так, как смотрят на подозрительного путника, а так, как смотрят на то, о чём потом будут рассказывать внукам, если внуки будут у кого выжить.

— Мы триста лет пытаемся пробить эту границу армиями, — сказал он наконец. — Пропускной чертёж покажу лично. Но должен предупредить: за этим хребтом — не разведанная земля. Там правит Забрект Костогрыз, третий по силе среди демонических владык этого фронта. Мы теряли целые полки, просто пытаясь узнать очертания его крепости.

— Я не полк, — сказал я.

Капитан снова помолчал, потом коротко, устало усмехнулся — той усмешкой, которая появляется у людей, слишком долго живущих на войне, когда они видят что-то, что наконец не укладывается в привычную арифметику потерь.

— Нет, — согласился он. — Не похоже, что вы полк.

Он махнул рукой страже, и решётка на воротах со скрипом поползла вверх — древняя, ржавая, поднятая, кажется, впервые за многие месяцы для кого-то, идущего не прочь от фронта, а прямо в его сердце.

— Именем Священного Союза я не могу вас остановить и не могу вам помочь, — сказал капитан, когда я проходил под аркой. — Но если вы правда идёте туда, куда я думаю, — сделайте нам одолжение. Заберите с собой хоть немного этой войны, когда вернётесь.

— Я заберу больше, чем немного, — ответил я, не оборачиваясь. — Я заберу того, кто её начал.

Земля за хребтом дышала иначе. Плотнее, темнее, будто сама почва впитала слишком много крови за три столетия и теперь выдыхала её обратно тонким сернистым маревом. Деревья здесь росли скрюченными, к земле — не от ветра, а от многолетней привычки прятаться. Небо было тем же небом, но свет проходил через него неохотно, будто фильтруясь через что-то невидимое, вязкое.

Я шёл не скрываясь, и мир вокруг реагировал на это так, как реагирует лес на приближение существа, стоящего значительно выше в цепочке хищников: не паникой, а тишиной. Птицы, если их можно было так назвать — крупные, кожистокрылые, с человеческими на первый взгляд лицами, — умолкали при виде меня и уходили в сторону широкими, нервными кругами. Мелкое зверьё зарывалось глубже в нору.

Я не спешил. Спешка сейчас была бы ошибкой — не потому что мне не хватило бы сил на скорость, а потому что каждый лишний час пути был часом, в течение которого я мог держать себя на грани, а не за ней.

Я использовал этот путь, чтобы думать, а не только идти.

«Эльдрас узнал обо мне», — эта мысль возвращалась снова и снова, как заноза, которую я не мог не трогать языком. Как? Я скрывал своё присутствие тщательно — «Сокрытие» держало ауру, давление сущности, даже само моё магическое эхо в узде. Обычный маг, обычный бог этого мира не заметил бы меня, даже стоя рядом.

Но Эльдрас не был обычным. Он был сделан из меня. И, возможно, — эта мысль была самой неприятной из всех, — возможно, никакая маскировка не способна была скрыть меня именно от него, потому что он не искал бы меня органами чувств. Он почувствовал бы отсутствие себя в правильном месте пространства. Ту самую пустоту, которую оставляет присутствие второй половины расколотого зеркала.

Отец чувствует сына даже сквозь стены. Даже когда сын давно перестал считать его отцом.

Я усмехнулся — коротко, горько, без единой капли веселья.

«Значит, вот кого он послал за мной. Не воина. Не убийцу. Приказ, исполненный чужими руками, чужой болью, чужим страхом смерти. Трусливо. Как тогда, в спину, тайным ударом на балконе».

Только на этот раз удар получился куда точнее.

К закату второго дня пути — время в этих землях текло странно, тяжело, будто сама местность старалась удержать путника подольше, — впереди, за грядой обугленных холмов, я увидел это.

Крепость Забректа Костогрыза не была замком в привычном смысле. Это было нечто, выросшее из земли, а не построенное на ней: чёрные, изогнутые, будто оплавленные шпили, срастающиеся друг с другом на разных высотах, соединённые мостами из чего-то похожего на застывшую смолу, испещрённую пульсирующими алыми венами маны. Над крепостью висел собственный, локальный сумрак — не ночь, а просто отсутствие желания у света задерживаться здесь надолго.

Я остановился на вершине холма и позволил себе одну последнюю секунду тишины перед тем, как мир снова станет громким.

«Хорошо, — подумал я, и голос внутри был почти спокоен, почти таким, каким я помнил себя до города, до верёвок, до трёх узлов. — Ты первый в очереди. Он — следующий. Но ты — первый».

Я шагнул вперёд, вниз по склону, к воротам, которые не были заперты — то ли по самонадеянности хозяина, то ли потому, что в этих краях никто и никогда не подходил к ним настолько близко, чтобы запирать имело смысл.

Стражи на стенах — высокие, костлявые фигуры с крыльями, похожими на изодранные паруса, — заметили меня одновременно, все разом, как чувствуют опасность стая. Кто-то протрубил тревогу, низкую, вибрирующую, совсем не похожую на человеческий рог с башни Священного Союза.

Я не остановился.

— Скажите своему владыке, — произнёс я, не повышая голоса, зная, что мана донесёт каждое слово до самого дальнего шпиля крепости, — что к нему пришёл гость. Скажите, что гостя зовут Кёка. И скажите, что он уже знает, за что пришёл.

Тревожный вой на стенах на мгновение стих — а потом взорвался с новой, панической силой.

Кажется, имя здесь уже было известно.

Ворота крепости — не те, наружные, а вторые, чёрные, с решёткой из переплетённых костей, слишком крупных, чтобы принадлежать хоть одному известному мне виду, — разошлись сами, без скрипа, без команды стражи. Будто крепость сама решила меня впустить, устав ждать, пока это сделают её жители.

Внутри было тише, чем я ожидал. Не безлюдно — я чувствовал десятки, сотни присутствий за стенами, в башнях, под землёй, — а именно тихо, той особой тишиной, которая бывает, когда все разом затаили дыхание. Коридоры были высечены не резцом, а будто выращены: стены изгибались органически, как рёбра исполина, а факелы, чадящие тёмно-фиолетовым пламенем, освещали фрески, на которых демоны в боевом облачении несли что-то похожее на знамёна поверженных королевств.

Я шёл по центральному проходу, и стражи, встречавшиеся мне на пути, не нападали. Они расступались — торопливо, с плохо скрываемым ужасом, вжимаясь в стены, будто я нёс с собой что-то заразное. Кто-то из них шептал за моей спиной слова, которых я не разбирал, но интонацию узнал сразу: молитву. Не мне. Против меня.

Тронный зал открылся передо мной без предупреждения — просто коридор закончился, и стены разошлись в стороны, обнажая пространство такой высоты, что потолок терялся в собственной, рукотворной темноте.

На троне из сросшихся, оплавленных костей сидел он.

Кхаддрон Отрекшийся не был чудовищем в том смысле, в каком я готовился его увидеть. Не гора мышц и клыков, не карикатура на демоническую мощь. Высокий, худой, с кожей цвета остывшего пепла, покрытой сетью тонких, светящихся алым трещин, будто изнутри его когда-то раскололи и небрежно склеили заново. Рога, спускающиеся вдоль черепа назад, были не грозными, а обломанными — старая рана, давно заросшая, но не скрытая. Глаза — два колодца чёрного стекла без зрачка — смотрели на меня с выражением, которое я меньше всего ожидал увидеть на лице существа, только что уничтожившего целый город.

Усталость. Глубокая, застарелая, почти человеческая усталость.

— Ты пришёл, — сказал он. Голос его был низким, скрежещущим, но лишённым той театральной злобы, которую я привык слышать от демонов в дешёвых легендах, что мне доводилось читать в чужих гримуарах. — Быстрее, чем я думал. Я ждал тебя через неделю. Может, через две.

— Ты ждал меня, — повторил я, останавливаясь в десяти шагах от трона. Голос мой был ровным. Слишком ровным. Я слышал, как эта ровность потрескивает внутри, как тонкий лёд под тяжёлым шагом. — Значит, знал, что я приду.

— Знал, — Кхаддрон не отвёл взгляда. — С той секунды, как отдал приказ, я знал, что рано или поздно на пороге этого зала будет стоять кто-то, чьё лицо я никогда не видел, и что этот кто-то будет вправе убить меня на месте. Я приготовился к этому дню сразу же, как исполнил его волю.

— Его, — сказал я тихо.

Кхаддрон медленно поднялся с трона. Движение было тяжёлым, неохотным, будто каждый сустав в его теле возражал против того, чтобы вставать навстречу собственной смерти.

— Ты уже знаешь имя, — сказал он. — Иначе твоё лицо не выглядело бы так, как выглядит сейчас.

Я не спрашивал, как выглядит моё лицо. Я не хотел знать.

— Эльдрас, — сказал я, и произнесение имени вслух в этом зале прозвучало почти как заклинание — тяжёлым, весомым, будто сам воздух содрогнулся, услышав его.

Кхаддрон закрыл глаза. Не от страха — от чего-то более похожего на облегчение, как закрывает глаза человек, которому наконец не нужно нести груз в одиночку.

— Значит, ты действительно его отец, — сказал он. — Он никогда не говорил этого прямо, но упоминал. Существо, из чьей крови он был сотворён. Существо, которое, по его словам, однажды «разберётся с ним, если узнает, где он прячется». Я думал, это была бравада. Легенда, которую он рассказывал себе, чтобы объяснить собственный страх.

— Не легенда, — сказал я.

— Вижу, — Кхаддрон открыл глаза. — Что ж. Тогда позволь мне сказать то, что я хотел сказать с той самой минуты, как отдал приказ, — прежде, чем ты решишь, стоит ли мне вообще позволять договорить.

Я молчал. Молчание было единственным, что я мог дать ему прямо сейчас, — потому что если бы я открыл рот, то не был уверен, что оттуда вышли бы слова, а не что-то куда более разрушительное.

— Три недели назад, — начал Кхаддрон, — в этот зал вошёл он. Не через ворота. Не через портал, о котором предупреждают стражи. Он просто оказался здесь, будто пространство между его троном и моим не имело значения. Ты, наверное, знаешь, каково это.

Я знал. Я вспомнил свой первый выход в открытое пространство собственного мира, когда расстояние переставало быть преградой.

— Он назвал себя Владыкой Демонических Государств, — продолжал Кхаддрон. — Не одного государства. Нескольких. В нескольких мирах сразу. Я слышал легенды о таком масштабе власти, но никогда не видел его лично — до той ночи. Он сказал, что почувствовал в этом мире всплеск маны, который не должен был существовать. Он сказал одно слово: «отец». И приказал мне убить один город — целиком, без единого выжившего среди взрослых, — оставив только тех, кто мог бы «пригодиться» демонической армии. Пятнадцать несовершеннолетних, нетронутых. Именно такую формулировку он использовал. Как будто оформлял заказ на скот.

Я почувствовал, как что-то внутри меня начало натягиваться, туго, до предела, и заставил себя дышать медленнее.

— Я отказался, — сказал Кхаддрон. — Один раз. Только один. Он не стал спорить, не стал угрожать словами. Он просто взял мою руку — вот эту, — Кхаддрон поднял левую ладонь, и я увидел, что она была не такой, как правая: пепельно-серая кожа на ней была мертвенно застывшей, лишённой даже тех светящихся трещин, что покрывали остальное тело, будто из этой руки выкачали саму суть демонической природы. — И стёр с неё всё, чем я являюсь. Не боль. Не рану. Он стёр саму мою сущность из этой конечности, как стирают неудачный набросок мелом с доски. Он сказал, что то же самое сделает с моим ядром, с моей столицей, с каждым демоном, что мне присягнул, если я откажусь снова. И я поверил ему. Потому что видел, как легко он это сделал. Без усилия. Между делом.

Я стоял неподвижно, и в груди у меня боролись два огня одновременно — один требовал сострадания, второй требовал крови, — и я не знал, какой из них старше, какой из них честнее.

— Это не оправдание, — тихо сказал Кхаддрон, будто прочитав мои мысли. — Я не пытаюсь тебя разубедить. Я убил город. Своей волей, своими руками, в конце концов — своим страхом. Я мог отказаться дважды. Я мог позволить ему стереть меня целиком и надеяться, что кто-то другой не найдёт в себе моей трусости. Вместо этого я выбрал жить и заставил жить тысячи умереть вместо меня. Я знаю цену этому выбору. Я ждал тебя, чтобы её заплатить.

— Ты знал, что я приду, — повторил я, и голос мой впервые за весь разговор дрогнул, — и всё равно сделал это.

— Да, — Кхаддрон не отвёл взгляда. — Потому что между «я умру точно сегодня от руки существа, которое я видел своими глазами» и «возможно, однажды придёт кто-то другой и я умру тогда» — большинство выбирает второе. Я не большинство горжусь этим. Я просто не был готов умирать в ту ночь. Это правда. Мерзкая, трусливая, но правда.

Что-то в этой честности — в том, как он не пытался ни разжалобить меня, ни оправдаться до конца, а просто выкладывал факты, как выкладывают на стол улики против самого себя, — должно было остудить пламя во мне. Отчасти остудило.

Но не погасило.

— Ты убил мою мать, — сказал я, и голос мой прозвучал так тихо, что эхо зала едва его подхватило. — Моего отца. Не Эльдрасова кровью, не Эльдрасовой рукой. Твоей. Ты стоял в том доме. Ты вязал тот узел.

— Да, — Кхаддрон не отступил ни на шаг. — Стоял. Вязал.

— Тогда мне жаль, — сказал я, — что причина оказалась достаточно понятной, чтобы я мог тебя понять. Мне было бы легче, если бы ты был просто чудовищем.

— Мне тоже, — тихо ответил Кхаддрон. — Мне тоже было бы легче.

Тишина между нами стала абсолютной, невыносимой, натянутой, как тетива за секунду до выстрела.

— Я не прошу пощады, — сказал он наконец. — Я прошу об одном. Если ты решишь, что моя смерть — справедливая цена, — дерись со мной как с равным, а не сотри с доски, как он стёр мою руку. Я хочу, чтобы это был бой, а не казнь. Хотя бы это.

Я смотрел на него долго. Слишком долго для существа, у которого не осталось ни капли терпения.

«Он не единственный виновный, — сказал голос внутри меня, тот самый холодный, расчётливый голос, что когда-то держал Зону Точности над камнем и веткой. — Настоящий виновный далеко. Настоящий виновный ждёт, зная, что ты придёшь именно сюда, а не к нему».

Но второй голос, тот, что помнил три узла и запах хлеба, что зачерствел в руках Лиры, был громче.

«Он мог отказаться дважды и не отказался. Он выбрал тысячи чужих жизней вместо одной своей. Пусть у него была причина. У всех есть причина. Причина — не индульгенция».

Я не мог решить, какой голос прав. Возможно, оба были правы одновременно, и именно это делало решение невозможным без боли в любом случае.

— Хорошо, — сказал я наконец, и мой голос, когда я снова заговорил, был уже другим — не тем ровным, потрескивающим льдом, а голосом, за которым стояло настоящее, открытое пламя. — Бой. Не казнь.

Кхаддрон коротко склонил голову — не в поклоне, а в благодарности.

— Тогда я должен предупредить тебя ещё об одном, — сказал он, и впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то похожее на страх — не передо мной, а перед тем, что он собирался сказать. — Прежде чем уйти, он вложил в меня часть своей силы. Не подарок. Клеймо. Он сказал, что хочет посмотреть, сколько я продержусь против тебя, прежде чем сломаюсь во второй раз. Ему любопытно, отец. Ему было любопытно куда больше, чем жестоко.

Земля под ногами Кхаддрона задрожала — не от моей силы, а от его собственной, вспыхнувшей внезапно, тяжело, чужеродно: алые трещины по всему его телу налились ярче, а над его плечами начали разворачиваться контуры чего-то огромного, костяного, похожего на скелет исполинского зверя, надетый поверх его собственного тела, как броня.

— Не сдерживайся полностью, — сказал Кхаддрон, и его голос теперь гудел с двойным, наложенным эхом чужой мощи. — Иначе я умру, так и не узнав, стоила ли моя трусость хоть чего-то.

Я почувствовал, как последние остатки холодного расчёта во мне уступают место чему-то куда более древнему — ярости, которая помнила запах верёвки и вкус собственной крови на мраморном полу много миллионов лет назад.

Но я помнил и другое.

Я помнил гигантский, дымящийся кратер на месте трёх работорговцев. Я помнил, как одним неосторожным всплеском стёр половину леса ещё подростком. Я помнил, что теперь, спустя миллионы лет, спустя тысячи циклов перерождения, спустя Врата Бездны, моя ярость была не силой одного мальчишки — она была силой, способной стереть с карты целый континент одним необдуманным вздохом.

Один город уже умер из-за чужой злости.

Я не позволю умереть ещё одному — из-за своей.

— Тогда покажи мне, — сказал я, поднимая руку, — на что тебя хватит с чужой силой в груди.

Кхаддрон взревел — не от боли, а будто выпуская что-то, что копилось в нём три недели, — и первым бросился в атаку.

Костяной скелет-надстройка над его телом дёрнулся вперёд, и десяток исполинских рёбер, оторвавшись от общей структуры, метнулись в мою сторону, как копья, пущенные невидимой катапультой.

Я не стал уклоняться от всех. Три пропустил намеренно, позволив им пройти в опасной близости от плеча, — не потому что не мог их остановить, а потому что хотел почувствовать вес его силы вблизи, прежде чем решать, сколько своей выпускать в ответ. Остальные семь я отвёл коротким, точным жестом ладони — «Точечное Пресечение», техника, рождённая ещё в первые века моего изгнания, когда я учился бить не с размаху, а именно туда, где нужно.

Рёбра, отклонённые в сторону, врезались в дальнюю стену зала с грохотом, обрушившим часть фрески с демонами и знамёнами.

Кхаддрон не остановился. Он рванулся вперёд — быстрее, чем позволяло его пепельное, худое тело, быстрее, чем должна была позволять любая известная мне демоническая анатомия, — и я понял, что чужая сила, вложенная в него Эльдрасом, не просто добавила мощи. Она переписала саму скорость его существования, будто одолжила ему на время частицу той же плотности бытия, которой обладал я сам.

Его когти, удлинившиеся, костяные, полыхающие алым, прошли в считаных сантиметрах от моего горла.

Впервые за очень долгое время я почувствовал, что должен был среагировать чуть раньше, чем среагировал.

— Хорошо, — сказал я вслух, отступая на полшага и чувствуя, как по коже пробегает что-то похожее на азарт, давно забытый, погребённый под миллионами лет уверенности в собственной неуязвимости. — Значит, всё-таки бой. Не просто формальность.

Кхаддрон, тяжело дыша, оскалился — не яростно, а почти горько.

— Он хотел, чтобы это было интересно, — прохрипел демон. — Кажется, ему это удалось.

Я выдохнул — медленно, ровно, отпуская первую волну ярости в тот самый узкий, выверенный канал контроля, который я оттачивал не одну сотню тысяч лет.

«Зона Точности, — напомнил я себе. — Не Бездна. Ещё не Бездна. Здесь не должно быть Бездны».

И бой начался по-настоящему.

Первый настоящий обмен ударами длился меньше секунды и разнёс половину тронного зала.

Кхаддрон ударил снизу вверх — костяное лезвие, выросшее прямо из предплечья, целило мне под рёбра с той скоростью, что не оставляла обычному существу времени даже на мысль об уклонении. Я отвёл удар вскользь, не блоком, а направлением — коснулся лезвия двумя пальцами и просто изменил угол его движения на три градуса, ровно настолько, чтобы оно прошло мимо и вонзилось в трон за моей спиной, расколов его надвое.

Три градуса. Я мог сместить его на все сто восемьдесят. Я мог остановить руку целиком, вывернуть кость наружу, разбить её на осколки одной мыслью. Я выбрал три градуса, потому что три градуса не убивали.

Кхаддрон почувствовал это — не мысль, а сам факт сдержанности, — и в его чёрных, беззрачковых глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование.

— Ты сдерживаешься, — прорычал он, вырывая лезвие из обломков трона резким рывком.

— Да, — подтвердил я.

— Не надо, — он снова бросился вперёд, и на этот раз атака шла не одной рукой, а сразу тремя направлениями: лезвие, костяной хлыст, вырвавшийся из позвоночника, и волна алой, обжигающей энергии, выплеснутая прямо изо рта, как рёв, обретший форму.

Я ушёл в сторону от волны — она прошла мимо, ударила в дальнюю стену зала и прогрызла в камне дымящуюся яму глубиной в человеческий рост, — перехватил хлыст свободной рукой, обмотав его вокруг запястья одним движением, и той же рукой, не разрывая контакта, послал короткий, направленный импульс через кость хлыста прямо в плечевой сустав Кхаддрона.

Игла Безмолвия. Техника, которую я придумал ещё во времена, когда учился обездвиживать без крови: тонкий, как игольное ушко, поток силы, проходящий сквозь кость и сухожилие, замыкающий на миг нервный узел без единой открытой раны.

Кхаддрон охнул, его правая рука на секунду онемела и обвисла, но он тут же, зарычав от боли, впечатал в пол левую ладонь — ту самую, мёртвую, стёртую Эльдрасом, — и из неё, вопреки логике, вопреки самой природе увечья, выплеснулась новая волна чужой, наложенной силы.

— Ты не понимаешь, — прохрипел он, вновь надвигаясь, теперь уже с обеих сторон окружённый плывущими в воздухе костяными обломками, каждый из которых начинал мелко вибрировать, будто готовясь сорваться в мою сторону одновременно. — Я не прошу тебя щадить меня. Я прошу тебя драться настоящим. Иначе всё это, — он обвёл рукой разрушенный зал, — просто ещё одна вежливая казнь. Просто дольше первой.

— Ты хочешь умереть, — сказал я, не как вопрос — как диагноз.

Кхаддрон замер на долю секунды, и обломки вокруг него дрогнули, потеряв синхронность.

— Я хочу, — сказал он тихо, — чтобы это было честно. Чтобы если я умру, то не потому, что был слишком слаб для милосердия отца, а потому, что был слишком слаб перед сыном, которого этот отец предал первым. Есть разница.

Разница была. Я это чувствовал, но не мог облечь в слова прямо посреди боя, поэтому просто не ответил — вместо ответа шагнул вперёд сам, впервые за весь поединок беря на себя инициативу атаки.

Зона Точности раскрылась вокруг меня — тот самый идеальный, ледяной покой, который я держал ещё над веткой и камнем в первую ночь своего изгнания, только теперь растянутый на пространство в добрых тридцать метров: каждый обломок кости, каждое движение воздуха, каждый удар сердца Кхаддрона я видел одновременно, как будто время вокруг него замедлилось, а вокруг меня — нет.

Я не убивал. Я именно дрался — впервые за миллионы лет по-настоящему, не casually подавляя противника, а действительно считывая, парируя, атакуя в ответ с расчётом, а не с превосходством. Каждый костяной обломок, летевший в меня, я отбивал точным касанием, каждый удар когтей встречал коротким, выверенным блоком предплечья, каждую алую волну энергии рассекал ребром ладони, как рассекают воду.

Зал вокруг нас продолжал рушиться. Колонны падали. Фрески с демоническими армиями обваливались вместе со штукатуркой. Где-то за стенами я слышал панические крики стражи, эвакуирующей внутренние помещения крепости.

«Хорошо, — подумал я, отбивая очередной удар и делая шаг назад, к разрушенному проёму, ведущему на внешнюю галерею. — Не здесь. Не там, где под нами живые».

— За мной, — крикнул я Кхаддрону, разворачиваясь и прыгая в проём, наружу, в открытое пространство над крепостью. — Здесь под нами твои же люди.

Кхаддрон на секунду замер — я увидел, как что-то дрогнуло в его лице, что-то похожее на удивление, — а затем последовал за мной без единого слова.

Небо над крепостью Кхаддрона было тяжёлым, багровым, будто вечно застывшим на грани заката. Мы оба зависли в воздухе — я без всякого видимого усилия, он на костяных крыльях, вырвавшихся из спины в дополнение к прежней броне, — и продолжили там, где остановились, но теперь без риска обрушить что-то на головы тех, кто был ни при чём.

— Ты заботишься даже о моих подданных, — сказал Кхаддрон, тяжело дыша между ударами. — После того, что я сделал с твоими.

— Твои подданные не вязали узел, — ответил я, отбивая его лезвие и посылая ответный удар — прямой, короткий тычок открытой ладонью, вложенный ровно настолько, чтобы отбросить его на десяток метров, не причиняя увечья. — Я не мщу за твои преступления тем, кто их не совершал. Я не Эльдрас.

Имя, произнесённое вслух посреди боя, будто впрыснуло в мою кровь что-то раскалённое. Я почувствовал, как контроль, который я держал так тщательно, качнулся — на долю секунды, не больше, — и в этот момент Кхаддрон, оказывается, ждавший именно такой трещины, рванулся вперёд с удвоенной, почти отчаянной скоростью.

Его когти прошли по моему предплечью — впервые за бой оставив настоящий, кровоточащий след.

Я посмотрел на рану. Не на боль — боли почти не было, — а на кровь, стекающую по руке, тёмно-золотую, светящуюся изнутри собственной маной. Я не помнил, когда в последний раз видел собственную кровь снаружи тела.

— Вот, — выдохнул Кхаддрон, отступая, тяжело дыша, но с чем-то похожим на мрачное удовлетворение на лице. — Вот это было настоящим.

Что-то в этом моменте — не боль, а сам факт того, что кто-то смог, что я позволил себе быть достаточно человеком, чтобы быть уязвимым, — заставило меня рассмеяться. Коротко, сухо, почти без веселья, но искренне.

— Неплохо, — сказал я. — Для того, кто держится на одолженной силе.

— Одолженная сила — тоже сила, — парировал Кхаддрон, и в следующую секунду его хвост, костяной, длинный, увенчанный шипастым навершием, метнулся снизу, целясь мне в колено.

Я не стал уклоняться. Вместо этого сделал шаг навстречу, поймал древко хвоста ладонью в паре сантиметров от навершия и, используя его собственную инерцию, дёрнул на себя — не резко, не с целью сломать, а с точным расчётом на равновесие.

Кхаддрон, потеряв опору в воздухе, дёрнулся вперёд, и я, воспользовавшись открывшейся долей секунды, положил ладонь ему на грудь.

Не удар. Прикосновение.

Ощущение шло сквозь кожу, сквозь кость, прямо к тому месту, где билось его демоническое ядро — и там, в самой сердцевине, я почувствовал его. Клеймо Эльдраса. Не просто дар силы, а нечто вроде крючка, вживлённого в саму суть демона, тонкая, почти невидимая нить, тянущаяся куда-то далеко, за пределы этого мира, за пределы даже моего понимания расстояний.

Эльдрас не просто одолжил ему силу. Он оставил в нём канал наблюдения.

Он смотрит. Прямо сейчас. Его глазами.

Я замер — не от страха, а от внезапной, острой, почти животной ярости при мысли о том, что за этим моментом, за этой раной на моей руке, за этим боем, где я честно пытался быть справедливым, кто-то наблюдает издалека, забавляясь, как забавляются, наблюдая за дракой двух собак, которых сам стравил.

— Он смотрит, — сказал я вслух, и голос мой впервые за бой прозвучал не ровно, а с настоящей, неприкрытой злостью.

Кхаддрон, всё ещё в моей хватке, вздрогнул.

— Смотрит, — подтвердил он тихо. — С самого начала. Через меня. Он всегда так делал — не приходил лично туда, где мог наблюдать чужими глазами. Трусость — это, кажется, семейное.

Последнее слово он произнёс с явным расчётом — я это понял слишком поздно, чтобы удержаться от реакции. «Семейное». Как будто он и Эльдрас были одной семьёй, а я — сторонним наблюдателем чужого родства, ещё одним предателем в длинной цепи предательств.

Что-то внутри меня оборвалось.

Не Бездна — ещё не Бездна, — но что-то, что стояло прямо перед её порогом: ярость настолько чистая, настолько лишённая примесей расчёта, что на мгновение я перестал видеть перед собой Кхаддрона и увидел вместо него ту самую тень в переулке, тень, которую я так и не догнал в ночь пожара, тень, которая, возможно, никогда и не существовала — потому что настоящий виновник всё это время сидел где-то в безопасности и смотрел чужими глазами, как я хороню тех, кого он убил.

Я сжал руку, всё ещё лежащую на груди Кхаддрона, и почувствовал, как мана вокруг меня начала закручиваться в спираль — не контролируемую, не рассчитанную, а ту самую, стихийную, разрушительную форму, которая когда-то стёрла с лица земли половину леса одним неосторожным вздохом подростка.

Пространство вокруг нас начало дрожать. Я услышал, как где-то в глубине сознания открывается дверь, которую я не открывал уже очень, очень давно — дверь к Первым Вратам Бездны, к силе, которая не признавала ни цели, ни меры, ни милосердия, только чистое, абсолютное уничтожение всего, что попадало в радиус её дыхания.

Один город уже умер из-за чужой злости.

Мысль пришла не как расчёт — как крик, вырвавшийся из той самой части меня, что три дня назад считала девочек в темноте, за час до рассвета, снова и снова, за час, за час, за час.

Я не позволю умереть ещё одному — из-за своей.

Я разжал руку.

Спираль вокруг меня дрогнула, замедлилась, начала сворачиваться обратно — медленно, неохотно, как зверь, которого силой оттаскивают от уже почти пойманной добычи, — и я почувствовал, как по вискам, впервые за миллионы лет, стекает что-то похожее на пот.

Кхаддрон, всё ещё в паре метров от меня, смотрел на меня широко раскрытыми, беззрачковыми глазами — и в этом взгляде впервые за весь разговор было не разочарование, не провокация, а что-то похожее на настоящий, неподдельный ужас.

— Что это было? — прошептал он.

— То, чем я стал бы, если бы позволил себе забыть, зачем сюда пришёл, — ответил я, и голос мой дрожал — не от слабости, а от усилия, которое стоило это сдержать.

Мы оба зависли в воздухе, тяжело дыша — я от усилия воли, он от усилия тела, — и на несколько долгих секунд ни один из нас не двигался.

— Ты только что мог стереть половину этого мира, — сказал Кхаддрон наконец, и в его голосе была не благодарность, а что-то более сложное — узнавание. — И не сделал этого. Ради кого?

— Не ради тебя, — честно ответил я. — Ради тех, кто не виноват. Ради тех, кто ни разу не держал верёвку.

Кхаддрон медленно, будто через силу, опустил костяные крылья, позволяя себе снизиться на несколько метров, ближе к разрушенным стенам крепости.

— Тогда добей меня сейчас, — сказал он тихо. — Пока ты ещё можешь сделать это осознанно. Пока это не превратилось в то, чем чуть не стало секунду назад.

Я посмотрел на него — на его усталое, исхлёстанное виной лицо, на мёртвую, стёртую руку, на трещины света, всё ещё пульсирующие чужой, наложенной силой, — и впервые с начала этого разговора не знал, что ответить.

Потому что часть меня — та самая, холодная, справедливая, — действительно хотела закончить это здесь, одним точным, милосердным ударом.

А другая часть, та, что помнила его собственные слова — «есть разница между тем, чтобы умереть от слабости перед отцом, и тем, чтобы умереть от силы сына» — не была уверена, что скорая смерть будет для него милосердием, а не очередным лёгким выходом, каким он уже однажды воспользовался, выбрав чужие жизни вместо своей.

— Нет, — сказал я наконец, и это слово удивило меня самого не меньше, чем его. — Не сейчас. Не так.

Кхаддрон вскинул голову, явно не ожидав такого ответа.

— Ты хочешь, чтобы это было честно, — продолжил я, медленно опускаясь на разрушенную стену крепости, впервые за бой позволяя себе остановиться. — Хорошо. Тогда вот тебе честность, которую ты не просил: убить тебя сейчас, в пылу боя, было бы для меня проще всего. Это закрыло бы вопрос. Ты бы получил свою «честную смерть», а я — ложное чувство, что справедливость восстановлена.

Я покачал головой.

— Но настоящий виновный сидит сейчас где-то далеко, смотрит твоими глазами и наслаждается тем, как двое его жертв убивают друг друга вместо того, чтобы объединиться против него. Я не собираюсь дарить ему это удовольствие.

Кхаддрон медленно опустился рядом со мной на остатки стены — не как враг, а как существо, у которого внезапно кончились силы держать позицию, которую оно себе назначило.

— Что тогда? — спросил он тихо.

— Тогда, — сказал я, глядя на далёкий, обугленный горизонт его земель, — ты будешь жить. Не потому, что прощён. А потому, что твоя смерть сейчас ничего не изменит — кроме того, что развяжет ему руки делать это снова с кем-то другим, кто окажется не таким удачливым, как ты, и не найдёт никого, кто спросит за это лично.

Я повернулся к нему.

— Ты живёшь дальше, Кхаддрон. Но ты живёшь дальше, зная, что я знаю. И зная, что в следующий раз, когда он придёт к тебе с новым приказом, у тебя будет выбор, которого не было в этот раз: ты будешь знать, что есть кто-то, к кому можно бежать, вместо того чтобы вязать верёвку в одиночестве.

Кхаддрон долго молчал, глядя на свою мёртвую, стёртую руку.

— Это не милосердие, — сказал он наконец, тихо. — Это приговор длиной в жизнь.

— Да, — согласился я. — Это тяжелее смерти. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Я живу с таким приговором уже миллион лет.

Ветер над разрушенной крепостью на мгновение стих, будто сам мир взял паузу, чтобы осмыслить то, что только что произошло между нами.

А где-то далеко, я знал это так же ясно, как чувствовал биение собственного сердца, Эльдрас смотрел на это через угасающий, но ещё живой канал в груди Кхаддрона — и, вероятно, впервые за долгое время его забавляла не жестокость, а её отсутствие.

Пусть смотрит.

Следующая встреча будет не через чужие глаза.

Прежде чем уйти, я хотел закончить ещё одно дело.

— Дай мне посмотреть на твоё ядро ещё раз, — сказал я, подходя ближе к Кхаддрону, всё ещё сидевшему на обломках стены. — Я хочу увидеть, что именно он в тебя вложил. Возможно, я смогу вырезать канал, через который он смотрит. Тебе не обязательно жить дальше под его взглядом.

Кхаддрон посмотрел на меня с недоверием — но кивнул, слишком уставший, чтобы спорить с тем, что хотя бы отдалённо походило на заботу.

Я раскрыл Очи Изначального Источника во второй раз за этот день — глубже, чем в первый, потому что теперь мне нужно было не просто прочитать проклятие извне, а войти внутрь чужой сущности, туда, где билось само демоническое ядро.

Ядро Кхаддрона выглядело так, как я и предполагал: раненое, перекошенное, с широкой, уродливой трещиной, тянущейся от центра к той самой мёртвой, стёртой руке, — а рядом с трещиной, вплетённый в саму структуру, пульсировал тонкий, чужеродный канал. Не паразит, не яд. Именно канал — аккуратно, почти хирургически вживлённый, как игла, оставленная в вене на потом.

Я потянулся к нему сознанием, осторожно, намереваясь захватить его край и начать вытягивать, распутывать нить за нитью.

И в тот момент, когда мои Очи коснулись самого чувствительного, самого глубокого слоя канала, — я почувствовал, как с другого его конца, за тысячи, может быть, за миллионы миль отсюда, что-то посмотрело на меня в ответ.

Не образ. Не голос. Присутствие. Ледяное, узнающее, до отвращения знакомое — как прикосновение руки, которую ты вырастил сам, из собственной плоти, а она вдруг сжимается на твоём горле.

«Здравствуй, отец», — не было слов, но смысл прошёл сквозь меня быстрее, чем я успел отдёрнуться.

А затем канал, который я держал открытым лишь на долю мгновения, вывернулся наизнанку.

Я не понял, что произошло, в первую секунду — было слишком быстро, слишком чуждо любой боли, которую я знал прежде. Не удар. Не рана. Что-то прошло сквозь мою собственную защиту так, будто её не существовало вовсе, и коснулось не тела, не сознания, а самого источника — того первозданного ядра, из которого выросли все мои перерождения, вся моя сила, все мои Врата.

Только один в целой вселенной знал архитектуру этого ядра настолько хорошо, чтобы найти в ней трещину.

Только один был вырезан из него самого.

Импульс, который Эльдрас послал через открытый на миг канал, не был силой в привычном смысле — он не разрушал, не жёг, не ломал. Он просто, с хирургической, издевательской точностью, ударил в тот самый узел контроля, который я держал миллионы лет, узел, отделявший Зону Точности от Бездны, — и разжал его.

Как разжимают кулак, державший птицу.

Я почувствовал это раньше, чем осознал: тишину внутри себя, ту самую, привычную, натянутую тишину дисциплины, разорвало пополам, и в разрыв хлынуло всё, что я так долго, так тщательно держал взаперти.

— Нет, — услышал я собственный голос, чужой, сдавленный, будто доносящийся издалека. — Нет, нет, нет—

Пространство вокруг меня начало рваться в буквальном, физическом смысле — не метафорически, не как образ моей ярости, а как настоящий, необратимый разлом бытия, расползающийся во все стороны концентрическими волнами, в центре которых стоял я, всё ещё пытающийся сжать кулак, который больше не слушался.

Первые Врата Бездны открылись не по моей воле. Впервые за миллионы лет — не по моей воле.

Я услышал, как Кхаддрон закричал что-то — я не разобрал слов, — и краем зрения увидел, как он бросился не прочь, а ко мне, будто хотел удержать, будто это могло помочь.

«Планету, — успел подумать я, и эта мысль стала единственным, за что я мог ухватиться посреди рушащегося внутри себя контроля. — Спаси хотя бы планету».

Я не мог остановить выброс — узел был разжат слишком резко, слишком глубоко, чтобы просто сжать его обратно усилием воли, — но я мог направить его. Форму нельзя было удержать. Но у формы можно было отобрать намерение.

Я развернул сознание внутрь, в самый эпицентр рвущейся из меня силы, и вместо того чтобы бороться с ней напрямую — что было равносильно попытке остановить океан голыми руками, — я начал лепить её, как лепят вышедшую из берегов реку в русло: не против течения, а вдоль него, отсекая от разрушительной волны саму способность касаться материи, оставляя ей только одно — способность касаться жизни.

Это был чудовищный, невозможный компромисс, который я принял за долю секунды, зная его цену полностью, зная её ещё до того, как первая волна коснулась горизонта.

Планета выживет.

Но всё живое на ней — нет.

— Кёка! — Кхаддрон кричал уже совсем близко, его руки схватили меня за плечи, будто хотел встряхнуть меня обратно в сознание, будто это могло что-то изменить. — Кёка, что ты делаешь?!

— Спасаю то, что ещё можно спасти, — прохрипел я, и голос мой звучал так, будто исходил не от меня, а от чего-то, что временно надело моё лицо. — Прости. Прости. Прости—

Волна прошла сквозь горизонт.

Я не видел этого глазами — я видел это Очами, всем существом сразу, каждой умирающей искрой сознания на этом континенте одновременно, тысячами, десятками тысяч, сотнями тысяч огней, гаснущих не с криком, а с удивлённым, слишком быстрым молчанием: солдаты на пограничных башнях, капитан с седыми висками, так и не дождавшийся моего возвращения; демоны в крепости за моей спиной, чьи жизни я сохранил всего час назад ценой собственной ярости; звери в лесах, птицы с человеческими лицами, каждый корень, каждое семя, каждая маленькая, незначительная жизнь, что копошилась в этой земле, не подозревая, что где-то далеко отец решил проверить, насколько глубока рана, которую он оставил в сыне.

Всё погасло разом.

Волна ушла дальше, за пределы континента, за пределы, которые я уже не мог отследить сознанием, но чувствовал — планета целиком, вся, от полюса до полюса, замолчала одновременно, как замолкает музыкальный инструмент, с которого разом сорвали все струны.

Я упал на колени. Разлом вокруг меня, наконец, начал закрываться — медленно, неохотно, будто сама реальность нуждалась в передышке после того, что через неё прошло, — но урон уже случился, и никакое закрытие Врат не могло его отменить.

Тишина, накрывшая мир, была абсолютной. Не той тишиной мёртвого города, где хотя бы иллюзия хранила голоса. Настоящей. Окончательной.

Кхаддрон всё ещё держал меня за плечи. Я поднял на него взгляд — и увидел, что он не исчез, не погас вместе со всеми, — и на секунду в груди у меня вспыхнуло что-то похожее на облегчение, дикое, нелепое, неуместное среди этой катастрофы.

А потом я увидел его глаза.

Они гасли. Медленно, не так, как гасли остальные — рывком, разом, — а постепенно, будто что-то в нём боролось до последнего.

— Ты… — прошептал он, и голос его дрожал уже не от ярости и не от боли, а от чего-то куда более тихого. — Ты держал меня рядом с собой. Слишком близко к тому, что ты пытался удержать. Волна прошла сквозь тебя, чтобы дотянуться до остальных. Меня она задела первым.

— Нет, — выдохнул я, хватая его за плечи в ответ, будто это могло удержать его здесь силой одних рук. — Нет, я же старался, я направил её мимо тебя, я—

— Я знаю, — сказал Кхаддрон, и на его пепельных губах появилось что-то похожее на улыбку — слабую, кривую, но настоящую. — Знаю, что старался. Поэтому я всё ещё здесь. У меня есть ещё немного времени, которого не было у остальных.

Он опустился рядом со мной на колени — ноги, кажется, уже не держали его сами, — и я подхватил его, не давая упасть, усадил так, чтобы он мог смотреть на меня, а не на разорванное, багровое небо над мёртвой землёй.

— Я говорил тебе, — прошептал он, — что хочу честного боя. Не казни.

— Это была не казнь, — тихо сказал я, чувствуя, как что-то внутри меня рушится с той же необратимостью, с какой рухнул мой контроль минуту назад. — Это была катастрофа. Моя. Не твоя вина.

— Знаю, — повторил Кхаддрон. — Поэтому мне не за что тебя ненавидеть. Забавно, правда? Три недели назад я боялся тебя больше смерти. А теперь умираю у тебя на руках и не чувствую ничего, кроме…

Он не договорил. Дыхание его стало прерывистым, тонким, будто удерживалось на честном слове.

— Кроме чего? — спросил я, хотя горло сжималось так, что слова еле проходили.

— Кроме того, что впервые за очень долгое время рядом со мной был кто-то, кто хотя бы попытался, — прошептал Кхаддрон. — Даже если не получилось. Ты попытался.

Свет в его глазах угас окончательно спустя два вздоха.

Я остался стоять на коленях посреди мёртвой, беззвучной земли, держа на руках существо, которое сам же пощадил час назад — существо, которое я спас от одной смерти, чтобы своей же рукой, пусть и не желая того, подарить ему другую.

Ветра не было. Птиц не было. Не было даже того сернистого марева, что дышало этой землёй раньше, — оно осело, будто и само издохло вместе со всем, что его порождало.

Я поднял взгляд к небу — багровому, неподвижному, безучастному, — и попытался заговорить, попытался закричать, попытался хоть что-то сделать с той пустотой, что раскрывалась внутри меня шире, чем когда-либо раскрывалась после смерти родителей, шире, чем в ту ночь с верёвками.

Из горла не вышло ни звука.

Где-то там, в неизмеримой дали, за пределами этого мира, этот момент — моё лицо, мои руки, тело Кхаддрона, остывающее у меня на коленях, — кто-то смотрел. Может быть, уже не через угасший канал, а просто зная, чувствуя издалека, каким отголоском отзовётся эта тишина в его собственном, некогда моём, ядре.

Он не просто хотел меня ранить.

Он хотел показать мне, чем я являюсь на самом деле, если снять с меня всю выдержку разом.

И, к своему бесконечному, невыносимому ужасу, я понял, что он был прав.

Я убил целый мир одним разжатым кулаком.

И я не знал, кем мне теперь становиться, чтобы это никогда не повторилось снова.