Глава 1 - «Бездарный сын Верховного Правителя»

Бесчисленное множество веков назад в семье Верховного Правителя родился двенадцатый ребёнок — сын. Имя ему дали простое и лаконичное: Кёка Рэйко.

Главой семьи и держателем титула Верховного Правителя был Мирри Хикка. Едва взглянув на младенца, он безошибочно распознал в нём отсутствие магического потенциала — а в их роду это считалось едва ли не проклятием. Для высокопоставленной семьи иметь ребёнка, чьё будущее с самого начала очерчено этой пустотой, было недопустимо.

— К сожалению, — промолвил Мирри, голос его звучал ровно, будто он объявлял не судьбу сына, а очередной указ, — как только он достигнет пятнадцати лет, я собственноручно вышвырну его из дома.

Хикари Хикки, его жена, стиснула пальцы, но не стала спорить. Она знала: когда Мирри принимает решение, даже сама ткань мироздания не в силах его изменить.

— Я дам ему все необходимые знания, — продолжил Верховный Правитель, словно оправдываясь перед собственной совестью, — пусть и мизерные, но всё же шансы на выживание.

— И куда ты собираешься его отправить, Мирри? — спросила Хикари, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Создам отдельную вселенную. В ней не будет ни одной живой, разумной души, кроме него. Пусть охотится на кроликов, собирает фрукты… Быть может, сумеет выжить.

— Ясно… — тихо ответила Хикари. Как мать, она хотела сделать хоть что-то. И знала, что единственное, что ей доступно, — это наполнить эти пятнадцать лет теплом, которого хватило бы на всю его оставшуюся жизнь. Увы, это всё, что она могла себе позволить.

Мирри лишь коротко кивнул. Для того, кто носит титул Верховного Правителя, сотворение мира — задача пустяковая. Он воспользовался своей властью без раздумий.

Остальные одиннадцать детей семьи — пять сыновей и шесть дочерей — с искренней теплотой относились к младшему брату. Они баловали его, смеялись над его неуклюжими попытками повторить их магические трюки и даже не подозревали, какая участь уготована Кёке по достижении пятнадцатилетия.

Ранним утром Кёку разбудили лучи солнца, пробившиеся сквозь оконные ставни и упавшие прямо на его лицо. Он зажмурился, потом медленно приоткрыл глаза и улыбнулся.

— Ах… Какое замечательное утро! Да ещё и день рождения сегодня — мне наконец-то исполняется пятнадцать лет. Юбилей!

Он не торопился вставать. В груди трепетало предвкушение: семья наверняка готовит сюрприз, и он хотел дать им ещё немного времени, чтобы всё успеть. Пусть они думают, что он ещё спит, пусть суетятся в тишине, украшая зал, пряча подарки, перешёптываясь в коридоре. Кёка лежал, вслушиваясь в едва уловимые звуки дома, и улыбался, не подозревая, что этот день станет не праздником, а рубежом, за которым его ждёт иная судьба.

Не прошло и получаса, как в дверь комнаты осторожно постучали — три коротких, сдержанных удара, будто даже в этом жесте Мирри старался не нарушить хрупкое утреннее спокойствие.

— Я захожу! — пробормотал он, приоткрывая дверь с той особой осторожностью, с какой взрослые заглядывают в комнату ребёнка, надеясь застать его ещё в полусне, в этом мимолётном состоянии, когда мир кажется добрым и простым.

— Доброе утро, папа! — без промедления выкрикнул Кёка, садясь на кровати и широко улыбаясь. Его волосы, ещё взъерошенные после сна, падали на лоб непослушными прядями, а в глазах плескалось предвкушение праздника.

— А, так ты и не спал вовсе, ха‑ха! — Мирри на мгновение замер в проёме, и в его строгом лице мелькнуло что‑то почти мальчишеское, будто он сам на секунду вспомнил, каково это — ждать дня рождения. — Пора вставать, твоё день рождения же уже на носу!

Кёка вскочил, накинул поверх ночной рубахи лёгкий халат и, едва не споткнувшись о край ковра, выбежал вслед за отцом. Они вместе прошли по длинному коридору, где вдоль стен тянулись резные панели из тёмного дерева, а в высоких узких окнах утренний свет дробился на тысячи золотистых искр.

Зал, куда они вошли, был не просто просторным — он казался несоразмерно огромным для одного семейного праздника, словно даже стены здесь были призваны напоминать о величии дома Хикки. Тяжёлые колонны уходили вверх, теряясь в полумраке под потолком, а на полированном полу отражались блики от хрустальных подвесок люстр. Но сегодня эта монументальность не давила — она словно служила фоном для чего‑то по‑настоящему важного: для радости, для смеха, для семьи.

По всему залу уже сновали старшие братья и сёстры Кёки. Кто‑то расставлял блюда с угощениями, кто‑то развешивал шёлковые ленты, а кто‑то, не выдержав, уже выкрикивал поздравления, и их голоса сливались в весёлый, немного хаотичный хор. В воздухе витал запах свежей выпечки, пряностей и чего‑то ещё — того самого, что бывает только в дни больших семейных праздников: запах счастья, смешанного с лёгким волнением.

А в центре зала стояла Хикари. Она держала в руках большой праздничный торт, и на его пышной кремовой вершине ярко светились свечи, выложенные в форме букв, складывавшихся в имя «Кёка». Пламя подрагивало, отбрасывая тёплые отсветы на лицо Хикари, и в этот момент она казалась не женой Верховного Правителя и не матерью одиннадцати старших детей, а просто женщиной, которая изо всех сил старается удержать мгновение, сделать его вечным.

Праздник закружил Кёку: объятия братьев, шутливые подзатыльники от старших сестёр, смех, который звенел, как разбитое стекло, рассыпаясь на тысячи весёлых осколков. На какое‑то время все тяготы и тревоги будто растворились в этом тёплом, густом воздухе, наполненном запахом ванили и корицы, звоном посуды и радостными возгласами. И правда — живя под одной крышей с таким человеком, как Мирри Хикка, можно было не знать ни нужды, ни страха. Единственной постоянной заботой оставались бесконечные тренировки, где оттачивались навыки, проверялась воля и закалялся дух. Но даже они сегодня казались не бременем, а чем‑то привычным, почти уютным — как часть большого, надёжного порядка, в котором Кёка знал своё место.

— Слушай, пап, чуть не забыл, — промолвил Кёка, когда суета немного улеглась и он смог наконец подойти к отцу.

— А, да? Что такое? — Мирри тут же повернулся к нему, и в его взгляде, обычно таком строгом и сосредоточенном, мелькнуло искреннее внимание — то самое, которое Кёка ценил больше любых похвал.

— Мне всегда было кое‑что интересно… — начал Кёка, слегка теребя край рукава, будто сам стеснялся своего вопроса. Он обвёл взглядом зал, словно ища в лицах родных поддержку, и продолжил: — Мы же из дома Хикки, и ты сам — Мирри Хикка. Но почему я — Рэйко?

На мгновение в зале стало тише. Даже смех и звон посуды будто приглушились, словно само пространство прислушалось к этому вопросу, который столько лет висел в воздухе, не решаясь сорваться с языка.

— Сынок, — тихо вставила Хикари, делая шаг вперёд, но её голос дрогнул, не успев закончить фразу.

— Стой, дорогая, — мягко, но твёрдо перебил её Мирри. Он посмотрел на Кёку долгим взглядом, в котором смешались усталость, решимость и что‑то ещё, очень похожее на сожаление. — Всё‑таки ему уже стукнуло пятнадцать, и я думаю, уже можно рассказать.

Хикари замерла, её пальцы невольно сжали край фартука. Она медленно кивнула, будто давая себе разрешение не прятать правду, и тихо произнесла:

— …Н‑ну… Если ты так считаешь, хорошо…

— Кёка, — начал Мирри, и его голос, обычно звучный и властный, вдруг стал непривычно тихим, будто он боялся спугнуть мгновение, которое уже нельзя было остановить. Он стоял посреди зала, где ещё минуту назад звенел смех, а теперь повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже пламя свечей на торте будто притихло, и их свет дрожал, отбрасывая неровные тени на лица застывших в недоумении братьев и сестёр.

— Дело всё в том, что… — Мирри старался не рвать фразы, но слова застревали в горле, словно каждое из них было осколком льда, который приходилось проглатывать. Он сжал и разжал пальцы, будто пытался вернуть себе привычную твёрдость, но не смог. — С этого дня, отныне и впредь, ты не являешься частью дома Хикки. Ты не являешься ни моим сыном, ни сыном Хикари. Все твои братья и сёстры отныне никем тебе не приходятся.

В зале всё будто замерло. Воздух стал густым, почти вязким, и каждый вдох давался с трудом. Братья и сёстры Кёки вмиг обомлели: кто‑то застыл с протянутой тарелкой, кто‑то замер на полушаге, не донеся бокал до губ. Их взгляды метались между отцом и младшим братом, и в этих взглядах читался немой вопрос: «О чём он говорит? Это какая‑то жестокая шутка?»

Кёка попятился, будто хотел спрятаться за чью‑то спину, но позади была только пустота. Его пальцы судорожно вцепились в край рукава, ткань натянулась, грозя порваться. Не сумев сдержать нахлынувших эмоций, он выкрикнул, и в его голосе смешались ужас, обида и отчаянная надежда на то, что всё это — лишь дурной сон:

— Ч‑что… Отец! О‑о чём ты?! Скажи, что ты шутишь, пожалуйста!.. — Он перебирал слова, хватался за них, как за соломинки, пытаясь найти те, что дали бы ему ответы, вернули бы привычный мир на место. — Это же мой день рождения… Мы только что… Торт… Все здесь… Это просто… просто какая‑то ошибка!

Мирри прикрыл глаза на мгновение — будто хотел отгородиться от боли, которую сам же и причинял. Когда он снова посмотрел на Кёку, в его взгляде не было ни гнева, ни презрения — только холодная, безжалостная решимость, приправленная такой глубокой печалью, что она казалась почти физической.

— Я… Я объясню тебе всё, от начала и до конца, — проговорил он, сдерживая всю грусть и печаль, понимая, что совсем скоро его сын покинет дом. И не просто покинет — будет вычеркнут из самой ткани их жизни, как будто его никогда и не существовало.

— Ты знаешь, что я — один из членов Верховных Правителей, но не знаешь, кто это такие, верно? — начал своё повествование Мирри, словно пытался выстроить между ними хрупкий мост из слов, чтобы смягчить удар.

— Д‑да… И впрямь не знаю… Н‑но… Как это относится к тому, что ты меня выгоняешь?! — голос Кёки дрожал, и он сам ненавидел эту дрожь, но не мог её унять.

— Верховные Правители — существа со всех миров, чьей задачей является сохранение своих групп миров в целости и сохранности. В подчинении каждого из верховных правителей лежат Терра‑вселенные. Ты знаешь, что это? — притупив тон, задал он вопрос Кёке, будто цеплялся за формальности, чтобы не смотреть сыну прямо в глаза.

— Д‑да! — Кёка ухватился за этот вопрос, как за спасительную соломинку, надеясь, что сейчас речь пойдёт о чём‑то далёком, абстрактном, никак не связанном с ним самим. — Я читал об этом в книжках из нашей библиотеки… В бескрайней космической пустоте есть некие структуры, и у каждой из них есть своё название… Если я не ошибаюсь, Терра‑вселенная — это структура, которая содержит в себе бесконечное количество миров… Вроде так… — закончил он, и в этом торопливом перечислении знаний сквозила отчаянная попытка доказать: «Я что‑то знаю! Я не совсем бесполезен!»

— Почти, — вставил Мирри, и в этой короткой поправке прозвучала вся тяжесть его положения — он был не просто отцом, он был Верховным Правителем, и долг стоял выше любви. — Если перечислять структуры вплоть до Терра‑вселенной, то всё строится так: в мульти‑вселенной кроется бесконечное, или стремящееся к таковому, количество вселенных. Далее, после мульти‑вселенной, идёт Мета‑вселенная — эта структура, в свою очередь, содержит в себе бесконечное, или стремящееся к таковому, количество мульти‑вселенных. Продолжая такую иерархию и повторив её шестьдесят три раза, мы получим Терра‑вселенную. Именно такие структуры стоят под защитой Верховных Правителей. Разумеется, мы не всесильны: есть структуры больше, точно так же, как есть и более высокопоставленные сущности, но… Сейчас не об этом.

— Да! Не об этом! — вновь выкрикнул Кёка, и его крик эхом прокатился по залу, разбивая остатки праздничного настроения вдребезги. — Так почему меня выгоняют?! Что я сделал не так?!

Мирри сделал глубокий вдох, будто собирался нырнуть в ледяную воду, и произнёс слова, которые давно уже жгли ему язык, но он не смел их произнести вслух:

— Теперь ты знаешь, кто я такой. Так вот… Когда ты только родился, я понял, что в тебе нет абсолютно никакого магического потенциала. Вообще. Ты не годишься не то что в наследники — ты самая что ни на есть магическая бездарность. Ты не сможешь стать ни сильным мечником, ни магом, ни кем бы то ни было. Даже занять какой‑либо пост, что требует не силы, а интеллекта, ты, увы, так же не сможешь. Твоя память, как и интеллект в целом, едва ли превосходит обычных людей. Без хороших способностей в магии или не обладая совершенным телом, вроде моего или тел твоих братьев, сестёр, матери, ты не сможешь достичь нужного уровня интеллекта для высоких должностей, как и запомнить всё, что тебе может пригодиться. Ты совершенно… никчёмен.

Каждое слово падало, как камень, и Кёка вздрагивал, будто от удара. Его лицо побелело, а пальцы, всё ещё сжимавшие рукав, побелели от напряжения.

— Ч‑что… О чём ты говоришь, отец?.. — прошептал он, и этот шёпот прозвучал громче любого крика, потому что в нём не осталось ни надежды, ни злости — только пустота.

Мирри снова помолчал, словно давая себе последний шанс передумать, но знал, что не сделает этого.

— Прости, Кёка. Я понимаю, что в этом совершенно нет ни твоей, ни чьей‑либо ещё вины. Тебе просто не повезло родиться таким, какой ты есть. Ты… Красивый, добрый, заботливый… Но… На этом всё. Этих качеств недостаточно для жизни в нашей семье. — Он проговаривал эти слова, всё ещё сомневаясь в них, но голос его не дрогнул. — Конечно, родись ты в семье простых людей, в каком‑нибудь простом мире, ты бы, конечно, мог получить право на жизнь, но только не в семье Верховного Правителя, прости. Это не только убьёт всю репутацию нашей семьи, но ещё и может обернуться куда более страшными последствиями — например, уничтожением другими Верховными Правителями. Увы, такие откровенные бездарности не должны существовать в этой семье.

Хикари стояла чуть поодаль, прижав ладонь к груди, будто пыталась удержать сердце, которое рвалось к сыну, но она не смела сделать ни шага. Её глаза были полны слёз, но она не позволяла им пролиться — не здесь, не сейчас, когда каждое движение могло нарушить и без того хрупкое равновесие.

А Кёка смотрел на отца, и в его глазах отражался весь мир, который только что рухнул, оставив после себя лишь холодную пустоту и один‑единственный вопрос, который он так и не решился задать вслух: «А если бы я мог стать другим… Если бы я мог доказать, что стою чего‑то… Ты бы оставил меня?»

Не успел Кёка вставить и слово, как Мирри властно продолжил, и в его голосе теперь не осталось ни капли прежней нерешительности — только холодная, выверенная твёрдость правителя, привыкшего, что каждое его слово становится законом.

— Я бы мог отправить тебя в семью простых крестьян, но ты же понимаешь, какое отношение к тебе будет в семьях, полностью зависимых и подчинённых нам? — вновь проговорил Мирри, чуть склонив голову, будто пытался заставить сына взглянуть на ситуацию его, отцовскими, глазами. — Естественно, ужасное. В какую бы семью я ни попытался тебя запихнуть, отношение к тебе не изменится. Ты будешь для них не спасением, а позором, напоминанием о том, что даже у Верховного Правителя родился тот, кто ничего не стоит. Таким, увы, ты не нужен вообще никому.

Слова эти падали в тишину, как тяжёлые камни в бездонный колодец, и каждый из них отдавался в груди Кёки тупой, нарастающей болью. Он больше не мог слушать. Не мог стоять и покорно принимать приговор, словно был не живым человеком, а вещью, которую просто решили списать со счетов.

Не захотев дослушивать речь отца, не сумев сдержать рвущиеся наружу эмоции и чувства, Кёка бросился с кулаками на Мирри, будто хотел вдолбить ему в сознание простую истину: «Я не никчёмен! Я здесь! Я живой!» Его движения были резкими, неуклюжими, полными отчаяния, а не мастерства — но в них была вся его боль, вся обида, вся надежда, что хоть сейчас отец увидит в нём не пустоту, а сына.

Но в то же самое мгновение, как кулак Кёки приблизился к лицу Мирри, пространство вокруг него будто сжалось, исказилось, и самого Кёку с безжалостной силой впечатало в мраморный пол. Удар был настолько мощным, что он почувствовал, как хрустнул собственный нос, а перед глазами вспыхнули ослепительно яркие искры. Кровь хлынула тёплой струёй, заливая губы, подбородок, пачкая пол алыми каплями.

В зале повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Кёки и тихим, едва слышным всхлипом где‑то в стороне. Это была Хикари. Она стояла, прижав ладонь к губам, и её глаза были огромными, полными невыразимой муки, но она не смела сделать ни шага. Рядом с ней застыли братья и сёстры Кёки: кто‑то из них побледнел так, что на коже проступили тонкие вены, кто‑то судорожно сжимал кулаки, будто сдерживая желание броситься на защиту младшего брата, но все они знали — никто из них не смеет вмешиваться, когда Верховный Правитель вершит суд.

Мирри даже не шевельнулся. Он стоял неподвижно, словно высеченный из камня, и смотрел на сына сверху вниз с тем странным выражением лица, в котором смешивались усталость, боль и холодная решимость.

— Обычный, самый обычный рукопашный бой, — произнёс он спокойно, почти буднично, и от этой будничности слова звучали ещё безжалостнее. — Даже в пламени эмоций ты не способен использовать магию. Ты не можешь даже заметить мои движения, не то что противостоять им.

Кёка быстро вскочил, превозмогая головокружение и тошноту, и, не обращая внимания на кровь, стекающую по лицу, вновь попытался ударить Мирри. Но всё было тщетно. Каждый его рывок заканчивался тем, что его снова и снова впечатывали лицом в пол, словно он был не грозным противником, а ребёнком, играющим в войну. Он даже не мог заметить движений отца — те были слишком быстры, слишком совершенны, слишком далеки от его возможностей.

— Хватит, Кёка, — наконец произнёс Мирри, и в его голосе впервые за всё время проскользнула нотка усталости, будто ему самому было невыносимо видеть, как сын раз за разом разбивается о его силу. — Я понимаю твою боль, но я могу случайно не сдержать свою силу, и такой удар станет для тебя последним.

Но Кёка не хотел отступать. Он не хотел сдаваться, не хотел признавать, что отец прав. Он вновь бросился в бой, уже изрядно израненный, с разбитыми костяшками и залитым кровью лицом, и в этом последнем отчаянном рывке было столько упрямства, столько желания доказать, что он чего‑то стоит, что на мгновение даже Мирри будто заколебался.

Однако в этот раз Верховный Правитель решил наконец угомонить сына. Одним мощным, выверенным ударом кулака в живот он буквально отправил Кёку в полёт, выбивая из него дыхание и сотрясая в порошок все внутренние органы. Кёка пролетел через зал, круша на своём пути изящные столики и вазы, и рухнул у самых дверей, где ещё недавно висели праздничные ленты, а теперь они безжизненно свисали оборванными лоскутами.

— П… па… — захлёбываясь в собственной крови, пытался промолвить Кёка. Его голос был едва слышен, хриплый, надломленный, и в нём не осталось ни гнева, ни обиды — только бесконечная, выжигающая изнутри боль.

В это же самое мгновение Мирри вытянул руку в сторону сына, и по залу прокатилась едва заметная волна энергии — тихая, но невероятно мощная. Раны Кёки начали затягиваться прямо на глазах: сломанные кости с тихим хрустом вставали на место, разорванные ткани срастались, кровь исчезала, словно её никогда и не было. Даже его дыхание стало ровным, а тело — целым, будто ничего и не произошло.

Но даже избавившись от ран, обретя возможность двигаться, Кёка продолжал кататься по земле из стороны в сторону, словно вновь и вновь переживая не только физическую боль от удара, но и ту невыносимую, разъедающую душу боль от слов отца. Он сжимал пальцами холодный мрамор, будто пытался удержаться за реальность, которая ускользала у него из рук.

Немного успокоившись, Кёка заговорил, и его голос звучал теперь не как крик, а как тихий, полный ужаса шёпот:

— Если для меня нет места ни в одной семье, то… Куда я пойду?.. — С ужасной жалобностью произнёс он, поднимая на отца глаза, в которых больше не было ни гнева, ни вызова — только пустота и отчаянная надежда на хоть какой‑то ответ.

— Я это продумал, — спокойно ответил Мирри, и его голос снова стал голосом правителя, а не отца. — Прямо сейчас я создам совершенно новый мир. Бескрайнюю, бесконечную вселенную, и она будет принадлежать лишь тебе одному. В этом мире не будет никого столь же разумного, как ты сам. Я перемещу туда всех зверей, что обитают и в нашем мире, как и всю растительность. Ты уже знаком с живностью и растительностью этого мира, поэтому, думаю, прокормить себя сможешь. Не просто же так мать учила тебя готовке.

Он сделал короткую паузу, будто давая сыну последний шанс что‑то сказать, что‑то возразить, но Кёка лишь молча смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Прости, Кёка, но в этом мире тебе придётся выживать совершенно одному. Возможно, в таких условиях ты всё‑таки сможешь чего‑то добиться. Может быть… — Мирри запнулся, словно сам не верил в эти слова, но тут же взял себя в руки. — Может быть, именно там ты найдёшь свою силу.

— Стой, оте… — не успел Кёка договорить, как его фигура начала расплываться, растворяясь в воздухе, словно он был не плотью и кровью, а всего лишь тенью, которую легко стереть.

И вот он исчез.

В зале стало невыносимо тихо. Казалось, даже воздух замер, не решаясь нарушить эту звенящую, оглушающую тишину. Хикари медленно опустила руку, которой всё это время прикрывала рот, и по её щеке скатилась одна‑единственная слеза, которую она не успела смахнуть. Она хотела броситься к тому месту, где только что стоял её сын, обнять пустоту, закричать, но вместо этого лишь беззвучно шевелила губами, будто пыталась произнести его имя, но не могла выдавить из себя ни звука.

Старшие братья и сёстры стояли, не шевелясь, и на их лицах отражался целый вихрь эмоций: шок, неверие, стыд за то, что они ничего не сделали, и горькое осознание того, что теперь младший брат навсегда вычеркнут из их жизни. Кто‑то из сестёр тихо всхлипнул, прикрыв лицо рукавом, кто‑то из братьев стиснул зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки, но никто не посмел бросить даже косого взгляда на отца.

Мирри опустил руку, и его лицо на мгновение исказилось от внутренней боли, которую он так старательно прятал за маской холодной решимости. Он смотрел на то место, где только что стоял Кёка, и в его глазах мелькнуло что‑то такое, что заставило бы любого, кто знал его хорошо, понять: ему вовсе не безразличен сын. Просто долг, репутация, безопасность всей семьи и миров, которые он был обязан защищать, оказались сильнее отцовской любви.

— Я… Переместил его в новый мир, — тихо произнёс Мирри, словно пытался оправдать себя этими словами, но они прозвучали пусто и безжизненно. — Надеюсь, там он сможет обрести истинную силу.