Я не ушёл.
Не по-настоящему.
Шагнул в черноту, дал миру сомкнуться за спиной, но сам остался. Растворился в пространстве, набросил на себя Сокрытие — самое глубокое, какое только умел, — и вернулся в город.
Теперь меня не было видно.
Не было слышно.
Не было.
День за днём я держался рядом с Хинатой. Ближе, чем позволяли приличия. Дальше, чем требовало сердце.
Она просыпалась рано. В шесть, иногда в пять. Лежала, глядя в потолок. Потом садилась, обнимала колени. В её эмоциях — я чувствовал это через метку, даже сквозь Сокрытие, — медленно, как холод по полу, расползался страх. Не острый. Хронический. Тот, что не кричит, а тихо грызёт изнутри.
Она вставала, умывалась, одевалась. Спускалась вниз, завтракала, если оставались деньги. Возвращалась, собирала книги, шла в академию.
Я шёл следом.
Иногда — по крышам, неслышной тенью. Иногда — по улице, в трёх шагах за её спиной. Она не оборачивалась. Лишь изредка замирала, будто чувствовала чей-то взгляд. Тогда я переставал дышать. Хотя давно не нуждался в этом.
В академии я не входил внутрь. Стоял у входа, у окна, на карнизе. Слушал её, как слушают погоду. Когда она успокаивалась — отступал. Когда в ней поднималась тревога — возвращался.
И вмешивался.
Первый раз — через три дня.
Она выходила из библиотеки, и к ней прицепились двое. Не те, что тогда. Другие. Молодые, наглые, с ленивыми ухмылками.
— Ты чья-то теперь? Говорят, с тобой видели чужака. Скажешь, сколько берёшь?
Один схватил её за локоть. Второй загородил дорогу.
Хината попыталась вырваться. Но их было двое, а она — одна.
Я не вышел из тени.
Я сделал иначе.
Лёгкий импульс. Ветер. Обычный порыв, но точно направленный. Первого качнуло, и он сам упал, ударившись о фонарный столб. Второй вдруг поскользнулся на сухом камне и растянулся, выбив локоть.
Она оглянулась — не поняла. Но ушла.
Я проводил её до самого хостела.
Второй раз — ночью.
Кто-то ломился в её дверь. Пьяный, злой. Из тех, кто знал, где она живёт, и решил, что теперь можно.
Я был внутри. Стоял у окна и слушал, как за дверью рычат.
Она спала. И я не хотел, чтобы её разбудили.
Вышел сквозь стену, оказался в коридоре. Пьяный уставился на пустоту, потом на меня — будто я соткался из темноты.
— Пошёл спать, — сказал я.
Он открыл рот. Я не дал.
Сон. Глубокий, тяжёлый. Он рухнул у своей двери, как подкошенный.
Я вернулся в комнату. Хината даже не пошевелилась.
Третий раз — на лестнице академии.
Тот самый высокий, с короткими рогами. Он снова подошёл. Теперь осторожнее, но злее. Говорил тихо, цедил слова:
— Ты думаешь, что под защитой? Это ненадолго. Мы всё равно достанем. Не здесь, так ночью. Не мы, так другие. Тебе не скрыться.
Она побледнела. Прижала книги к груди, как щит.
Я стоял за колонной, в трёх шагах. И молчал.
Дождался, пока он уйдёт. Потом провёл рукой по воздуху, и на его спине расцвела едва заметная печать. Не смертельная. Не страшная. Но теперь я знал о нём всё: где живёт, с кем говорит, когда снова соберётся к Хинате.
Три дня.
Три вмешательства.
И она, кажется, начала что-то замечать.
Однажды вечером, сидя в комнате, она вдруг подняла голову и тихо сказала в пустоту:
— Вы здесь?
Я не ответил.
Она посидела так минуту, глядя в тёмный угол, где я стоял.
Потом легла.
А я остался.
До утра.
Я не должен был спать.
Вообще.
Сон для меня — не необходимость, а роскошь. И всё же в ту ночь, после трёх суток непрерывной слежки, я впервые позволил себе прикрыть глаза. Всего на минуту. Просто чтобы перевести дыхание.
Я сидел в углу, скрытый Сокрытием, и слушал, как за окном шумит ветер. В комнате было тихо, тепло и слишком спокойно. Где-то на краю сознания пульсировала метка: ровно, мягко, как биение сердца Хинаты.
«Надо не спать. Надо не спать. Надо...»
Мысли начали путаться, как нити в чужих руках.
«Она дышит так тихо... Как она вообще выживает в этом городе... Я бы не смог так... Хотя я и не выживал... я уничтожал...»
Я моргнул.
Темнота стала глубже.
«...если я засну, ничего не случится... Я всё равно почувствую... Я всегда чувствую...»
В какой-то момент я перестал ощущать стену за спиной. Перестал слышать ветер. Мир свернулся в тёплый, вязкий кокон.
И я уснул.
Проснулся от звука воды.
Точнее, от того, что вода стихла.
Я открыл глаза — и не сразу понял, где я. Потом всё навалилось разом: комната, утро, тишина. И Хината.
Она стояла посреди комнаты.
Без одежды.
Совершенно.
Только что из ванны. Капли стекали по плечам, по ключицам, по спине. Она не вытиралась. Просто стояла у окна, повернувшись вполоборота, и смотрела на улицу.
Мой мозг, способный за долю секунды просчитать разрушение вселенной, просто... остановился.
«Не шевелись. Не дыши. Не существуй».
Но я уже существовал. И, кажется, слишком громко.
«Она не видит меня. Она не может меня видеть. Я — тень. Я — ничто. Я — идиот, который спит в углу у восемнадцатилетней девушки...»
Я попытался закрыть глаза. Не вышло.
«Почему я не закрываю глаза? Закрой. Закрой глаза, Кёка. Отвернись. Растворись. Исчезни. Что ты делаешь? Что ты...»
А в голове — только одно:
«Она красивая. ОНА КРАСИВАЯ. Почему она настолько красивая? Это вообще законно? Откуда в ней столько света?»
Хината вдруг замерла.
Я перестал дышать.
Она медленно повернула голову в мою сторону. Её глаза сузились.
«Она смотрит. Она смотрит прямо на меня. Она не может видеть. Это просто совпадение. Совпадение. Сейчас отвернётся. Сейчас...»
— Кто здесь? — тихо спросила она.
«Всё. Конец. Я умер. Я — существо, пережившее гибель миров, и я умер в углу комнаты, глядя на голую студентку».
Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один.
«Она идёт. Она идёт сюда. Она не видит меня, но чувствует. Я не должен отвечать. Не должен...»
— Я знаю, что вы здесь, — уже громче. — Я чувствую. Это из-за метки, да? Вы... вы следите?
Сердце забилось где-то в горле.
«Отвечай. Скажи что-нибудь. Или молчи. Молчи. Лучше молчи. Но если промолчишь, она решит, что ты призрак-извращенец. А если ответишь — она узнает, что ты в комнате. В любом случае ты труп».
— Нет, — выдавил я.
Она вздрогнула. Отпрянула к кровати, схватила одеяло, прижала к груди.
«Всё. Я труп».
— Вы... вы здесь!
— Частично.
«Частично?! Что ты несёшь?!»
— Что значит «частично»?!
— Технически я не в этой комнате.
«Ты в комнате. Ты В КОМНАТЕ. Заткнись. Просто исчезни».
— Но голос!
— Это... проекция.
«Какая, к чёрту, проекция?! Ты стоишь в углу! Она сейчас кинет в тебя стулом!»
Хината тяжело задышала. По её лицу разлилась краска — от шеи до ушей.
— Вы... видели?
«Не смей врать. Скажи правду. Ты видел. Ты всё видел. Ты видел её плечи, спину, капли на коже...»
— Нет.
«Врёшь».
— Врёте!
«Она знает. Она всегда знает».
— Почти.
«Почти?! Ты сказал «почти»?! Ты сам себя закапываешь!»
Она ахнула. Глаза округлились.
— Что значит «почти»?!
— Я видел плечо. Возможно, левое. И спину. Не специально!
«Не специально! Конечно! Ты просто проснулся в углу и случайно увидел её спину! Идеально!»
— Спину?! Вы видели мою спину?!
— Это была очень красивая спина, — вырвалось у меня.
«Зачем. Зачем ты это сказал. Теперь она точно кинет в тебя стул».
Тишина.
Я мысленно попрощался с жизнью.
— Так, — произнесла Хината ледяным тоном. — Выйдите. Сейчас же.
— Я не могу.
— Почему?
— Потому что если я выйду, вы поймёте, что я был в комнате.
«Ты был в комнате. Ты прямо сейчас в комнате. И она это знает. Она всё знает».
— Так вы были в комнате?!
— Технически... да.
Она запустила в мой угол подушкой.
— ИЗВРАЩЕНЕЦ!
«Подушка. Это мог быть стул. Это прогресс».
— Я защищал тебя!
— Защищал?! От кого?! От воды?!
— От врагов! Их было трое! Я не спал три дня!
— И поэтому ты решил поспать В МОЕЙ КОМНАТЕ?!
— Это вышло случайно!
— Как можно случайно уснуть в комнате девушки, за которой следишь?!
«Она права. Она абсолютно права. Я идиот. Полный идиот».
Я не нашёл ответа. Просто стоял, смотрел, как она прижимает одеяло, как грудь её поднимается и опускается, как в глазах мешаются испуг, злость и что-то, чему я не знал названия.
— Прости, — только и сказал.
Хината тяжело дышала. Потом вдруг рассмеялась. Нервно, но искренне.
— Ты... — она прижала одеяло крепче, — ты невыносим.
— Согласен.
— Ты видел меня голой.
— Я видел силуэт.
— Это то же самое!
— Нет! Силуэт — это искусство!
«ЗАТКНИСЬ. Просто заткнись».
— Что?!
— Всё. Молчу.
Она села на кровать, всё ещё смеясь, уткнулась лбом в сжатые кулаки.
— Если бы ты не был... тобой, я бы закричала.
— Я рад, что ты не закричала.
— Я подумаю над этим.
«Она смеётся. Она запустила подушкой. И смеётся. Может, я ещё не всё испортил. Может...»
— Ты можешь... отвернуться? — тихо попросила она.
— Уже.
— Но твоё лицо...
— Я смотрю в стену. Там очень интересная трещина.
— Там нет трещины.
— Значит, будет.
«Почему я такой идиот? Почему?»
Она рассмеялась снова. На этот раз мягче.
— Ты невозможен.
— Я знаю.
А потом я не выдержал.
Все эти дни. Всё, что копилось внутри, — вдруг прорвалось. Я заговорил, и слова понеслись сами, как вода, которую больше не удержать:
— Я о тебе уже три дня думаю! — рявкнул я. — Ты хоть понимаешь, каково это — сидеть в углу, как проклятый призрак, и следить за тобой?! Ты ходишь, дышишь, улыбаешься, а я должен молчать и не вмешиваться! Это пытка!
Она замерла. Даже дышать перестала.
— Так не следи! — выкрикнула она в ответ, и в голосе её было не возмущение, а что-то надтреснутое.
— А если с тобой что-то случится?!
— Тогда вмешаешься!
— А если не успею?!
— Так будь рядом!
— Я и так рядом! В углу!
— Вот и не спи!
— Я не специально!
Мы оба замолчали. Стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Она — с одеялом, прижатым к груди. Я — в углу, как идиот, с бешено бьющимся сердцем.
Хината первой не выдержала. Её губы дрогнули. Потом она снова рассмеялась, тихо, с каким-то отчаянным облегчением.
— Мы идиоты, — сказала она.
— Согласен.
— Ты сказал, что я красивая.
— Технически я сказал другое.
— Но смысл тот же.
— Смысл... да.
Она помолчала. Медленно подняла глаза.
— Это было... неожиданно. Но приятно.
Я не нашёл, что ответить. Просто смотрел, как она смущённо отводит взгляд, как теребит край одеяла.
— Я оделась, кстати, — добавила она.
— Можно поворачиваться?
— Уже повернулся бы, если бы не боялся.
Я повернулся.
Она стояла в длинной ночной рубашке, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам, и смотрела на меня с лёгкой улыбкой.
— Ну что? — спросила она.
— Что?
— Я всё ещё красивая?
Я сглотнул.
— Ещё красивее, чем в темноте.
Она снова покраснела, но улыбка стала шире.
— Ты опасный человек, Кёка.
— Я не человек.
— Значит, опасный демон.
— Хуже.
— Значит, опасный бог.
— Ещё хуже.
Она покачала головой.
— Тогда просто Кёка.
— Просто Кёка, — повторил я.
И в этот момент мне стало невероятно легко.
А потом всё смешалось. Я выпалил, что скоро мы встретимся, сдёрнул Сокрытие, выпрыгнул в окно и побежал. Просто побежал, как обычный испуганный дурак.
— ТЫ СОВСЕМ ИДИОТ?! — донеслось в спину.
Я не обернулся. Знал, что если обернусь — увижу её в окне, с одеялом, с мокрыми волосами, и тогда точно врежусь в фонарь.
Я влетел в замок, не чувствуя ног. Ворвался в главный зал, едва не сбив Ольгера, и, не сбавляя скорости, прыгнул на ближайший стул.
Стул не выдержал.
Я рухнул, опрокинул его, проехался спиной по полу и замер, глядя в потолок. Сердце колотилось где-то в ушах.
В зале были все: Аэридан, Зейн, Эрган, Вейла. Они застыли, кто с кружкой, кто с книгой, кто с мечом.
— Кёка?.. — Вейла привстала.
— Я... — я попытался встать, поскользнулся, вцепился в стол, но вместо этого своротил графин. — Всё... нормально... я...
— Ты мокрый, — заметил Аэридан.
— Это от бега.
— Ты бежал?
— Да! От... от неё!
— От кого?!
Я не ответил. Кое-как поднялся, сел на другой стул.
Он треснул.
Я вскочил, починил его магией, снова сел. Пол подо мной просел. Я и его починил. Стул снова треснул. Я снова его починил. Всё это — за долю секунды, с безумным взглядом и трясущимися руками.
— Ты можешь просто лечь? — предложил Зейн.
— Не могу! — я вцепился в подлокотники. — У меня кризис!
— У тебя всегда кризис.
— Не такой!
Аэридан поставил кружку, скрестил руки.
— Тогда рассказывай.
Я глубоко вдохнул. Выдохнул. Провёл ладонью по лицу.
— Я видел её голой.
Тишина.
— Кого? — уточнила Вейла.
— Хинату!
Зейн поперхнулся. Эрган медленно опустился на стул. Аэридан не моргнул.
— Так, — произнёс он. — И как?
— Не смей!
— Я просто уточняю...
— Она стояла! У окна! После ванны! А я был в углу! Я спал! Я проснулся! И она... она...
— Стояла у окна? — подсказал Зейн.
— Да! И капли! По плечам! По спине! А я не мог дышать! Я не мог думать! Я смотрел в стену и видел её! Это невозможно! Это... как?..
Я вскочил. Стул рухнул. Я не стал чинить. Просто забегал по залу.
— Она спросила, кто здесь! Я ответил! Идиот! Зачем я ответил?! Потом про «частично»! Что за «частично»?! Она говорила, что я в комнате, а я про проекцию! Проекцию! Вы можете представить?!
— Можем, — кивнул Эрган.
— Ты спал в её комнате, — медленно произнёс Аэридан. — Скрытно. И увидел её голой.
— Я охранял!
— Ты смотрел.
— Я не смотрел! Я... я видел! Случайно!
— Это то же самое.
— НЕТ! — я топнул ногой. Пол подо мной пошёл трещиной. Я замер, выдохнул, починил. — Это... другое. Я не хотел. Я не мог отвести взгляд. Это не было похотью. Это было... — я запнулся. — Она такая... тёплая. Понимаете? Не в смысле тела. В смысле... Она... она просто есть. И я рядом. И я не знаю, что с этим делать.
Вейла подошла ко мне, тихо взяла за локоть.
— Ты влюбился, Кёка.
— Я знаю! — я вырвался, зашагал к окну. — Я влюбился! Я, существо, стиравшее миры! Я, который убивал богов! Я стою в углу, как призрак, и смотрю на восемнадцатилетнюю студентку, и у меня внутри всё рушится! Это... это смешно!
— Смешно, — согласился Зейн.
— Тебе смешно?!
— Абсолютно.
Я повернулся, чтобы возразить, но осёкся. Зейн смотрел на меня без насмешки. Тепло.
— Ты впервые за долгое время живой, Кёка, — сказал он. — По-настоящему. Мы все это видим. И мы за тебя рады.
— Рады? Я убежал от неё через окно!
— Это тоже прогресс, — хмыкнул Аэридан. — Раньше ты бы окно выбил.
— Ну, начнём с того, что ты уже видел её холмики. Так что знакомство можно считать состоявшимся.
Я подавился воздухом.
— Что?!
— Холмики, — повторил он с каменным лицом. — У девушек они обычно парные. Ты же у нас разглядел что-то, кроме спины?
— Я НЕ разглядывал!
— Ага. Поэтому у тебя до сих пор румянец.
— Это от бега!
— От бега по пересечённой местности, — вставил Зейн, давя смех.
Эрган, не отрываясь от чашки, спокойно добавил:
— Ты выпрыгнул в окно. Наверное, чтобы ключ не заржавел.
Я замер.
— Какой ещё ключ?
— Ну, — он сделал глоток, — у замка. Который ты должен будешь открыть, когда перестанешь спать по углам.
Аэридан заржал. Зейн закашлялся. Вейла покраснела, но тоже спрятала улыбку за ладонью.
— Эрган, — я медленно повернулся к нему, — ты только что пошутил?
— Констатировал факт.
— Ты грязный демон.
— Я владыка, — поправил он. — Но иногда могу быть и грязным владыкой.
— Прекрати.
— Не могу. У меня уже вошло во вкус.
Аэридан хлопнул меня по плечу.
— Брось, Кёка. Засунь гордость туда, куда не заглядывал с прошлого цикла, и признай: ты попал.
— Куда попал?
— Влюбился. А это пострашнее любой Бездны.
— Не смешно.
— А я и не шучу.
Вейла всё-таки не выдержала и тихо рассмеялась.
— Прости, Кёка. Просто... ты так смешно рассказываешь про её спину. Будто впервые увидел произведение искусства.
— Так и есть, — буркнул я.
— О, — Зейн поднял палец, — а «силуэт — это искусство»? Откуда ты это взял?
— Я не знаю! Вырвалось!
— У тебя талант, — хмыкнул Эрган. — Комплименты уровня «ты красивая, как моя прошлогодняя резня».
— Это не комплимент!
— А «красивее, чем в темноте»? — напомнил Аэридан. — Ты вообще понимаешь, как это звучит?
— Я волновался!
— Это заметно.
Я в отчаянии закрыл лицо руками.
— Вы не помогаете.
— Мы и не должны, — Аэридан пожал плечами. — Мы семья. Наша работа — подкалывать, пока ты не научишься сам над собой смеяться.
Я поднял глаза.
— И когда это случится?
— Лет через пять. Может, десять. Или когда она запустит в тебя не подушкой, а своим бельём.
Я поперхнулся.
— Зачем ей...
— Не за чем, — перебил Зейн. — Просто если запустит — знай: ты ей точно нравишься.
— Или она хочет, чтобы ты перестал пялиться, — добавил Эрган.
— Я НЕ пялился!
— Ты спал в её комнате.
— Я охранял!
— От кого? От её одежды?
Аэридан откинулся на спинку, довольный.
— Ладно, Кёка. Иди проспись. А завтра пойдёшь и скажешь ей, что её «холмики» достойны отдельного стихотворения.
— Я убью тебя.
— Не убьёшь. Ты слишком влюблён.
Я встал, шумно выдохнул и пошёл к лестнице.
— Я вас всех ненавижу, — бросил через плечо.
— Взаимно! — хором ответили они.
Я не пошёл спать.
Знал, что не усну.
Поднялся в свою комнату, сел на подоконник, прислонился лбом к холодному стеклу и уставился на город. Там, за крышами, горели редкие окна. В одном из них, возможно, сейчас сидела она. И, возможно, думала обо мне. Или кидала дротики в мою воображаемую голову.
«Что значит — любить?»
Я спрашивал это в сотый раз. И в сотый раз не находил ответа.
«Она смотрела на меня. Она запустила подушкой. Она смеялась».
Это что-то значит? Или она просто была в шоке? Я же видел её голой. Совершенно. Капли на плечах, на спине. И она стояла у окна, не зная, что я рядом. А потом...
«Если бы она боялась, она бы закричала. Она не закричала. Она злилась, но не боялась».
Может, это уже что-то.
«А если она просто не из тех, кто кричит? Она столько пережила. Может, привыкла».
Я вспомнил её глаза. В них был страх, да. Но не передо мной. Скорее перед тем, что всё это значит. Что кто-то снова вторгся в её жизнь. Что снова надо ждать удара.
«Я — ещё один, кто влез. Просто не с кулаками, а с... взглядами».
Мне стало тошно.
«А вдруг я её пугаю? Вдруг она видит во мне не защитника, а чудовище, которое следит из угла?»
Я провёл ладонью по лицу.
«Но она спросила: "Вы здесь?" Не закричала. Не убежала. Спросила. Значит, догадывалась. И всё равно позвала».
Это цепляло.
«Что ей сказать завтра? Как подойти? Просто прийти и извиниться? А потом? Друзья? Какие из нас друзья? Я — существо, которое старше мира. Она — студентка академии. У неё впереди жизнь. У меня — вечность, из которой я не знаю, куда деть себя».
Я смотрел на своё отражение в стекле.
«Ты выглядишь как влюблённый идиот. Потому что ты и есть влюблённый идиот».
Мысль была простой, как пощёчина. И от неё стало почему-то легче.
«Я влюбился. Впервые за миллионы лет. Не в силу. Не в идею. В живого человека. В её смех. В её упрямство. В то, как она поправляет волосы, когда нервничает. В то, как она смотрит на город, будто он ещё может быть добрым».
Я закрыл глаза.
«Любит ли она меня?»
Нет. Рано. Она меня почти не знает. А то, что знает, — половина правда, половина безумие.
«Но она не убежала. Не выгнала. Не прокляла. Уже это — чудо».
Я прижался затылком к раме.
«Завтра. Я просто приду. Без метки. Без Сокрытия. Без углов. Подойду и скажу. Что я дурак. Что я не умею. Что она — первая, ради кого я хочу попробовать».
Сердце забилось быстрее.
«А если засмеётся? Если скажет "уходи"? Если я всё испортил?»
Тогда я уйду. Но хотя бы честно.
«Нет. Не уйду. Буду рядом. Но не тенью. А тем, кто ждёт у входа. Кто провожает до двери. Кто слушает, когда она готова говорить».
Я открыл глаза.
Город дышал. Где-то далеко, в её окне, кажется, погас свет.
«Спи, Хината. Завтра я приду. И, наверное, снова скажу какую-нибудь чушь. Но я приду».
Я остался у окна до самого утра.
Я вышел из замка с рассветом.
Не стал телепортироваться. Не стал лететь. Просто пошёл пешком, как обычный смертный, у которого есть важное дело. Ветер был прохладным, город ещё просыпался, и в этом было что-то щемящее, правильное.
Я шёл и думал: что ей подарить?
Цветы?
Я остановился у первой лавки. Старушка раскладывала букеты: белые, розовые, голубые. Я взял все. Она не успела даже открыть рот, как я высыпал монеты и пошёл дальше с охапкой до подбородка.
Конфеты?
В следующей лавке пахло карамелью. Я взял коробку. Потом ещё три. Потом мешочек засахаренных ягод, просто потому, что они были красивыми.
Фрукты?
Купил. Яблоки, груши, что-то оранжевое, чему не знал названия. Продавец предложил корзину. Я взял и корзину.
Украшения?
В ювелирной лавке я завис. Никогда не выбирал. Просто показал на витрину и сказал: «Всё». Меня не поняли. Я уточнил: «Всё, что блестит». И ушёл с бархатными футлярами в карманах.
Одежда?
На витрине висело платье. Светлое, лёгкое, как утро. Я вошёл, спросил, есть ли размер. Меня спросили, какой у неё размер. Я не знал. Поэтому взял три. Разных. И шаль. И перчатки. И ленты для волос.
Меч?
Я увидел его у оружейника. Тонкий, с серебряной гардой. Красивый, как произведение искусства. Взял, не думая. Каждая уважающая себя девушка должна иметь меч. Наверное.
Броня?
Остановился у лавки бронников. Лёгкая, с вышивкой, демоническая сталь. Продавец начал рассказывать про вес, про закалку, про то, что её можно носить под одеждой. Я не слушал. Просто ткнул пальцем в лучший нагрудник и сказал: «Заверните». Потом добавил наручи. Потом поножи. Потом кольчужный ворот, который выглядел как украшение, но мог остановить клинок. Продавец косился, но молчал: такие, как я, обычно не торгуются.
Амулеты?
Их было четыре. Один на удачу, один на сон, один на защиту от сглаза, один — от нежити. Взял все. И ещё маленький каменный цветок, который начинал светиться в темноте.
Книги?
Я купил ей три. Сборник стихов, потому что девушкам нравятся стихи. Атлас звёзд, потому что у неё красивые глаза, и, возможно, она любит небо. И третий — просто красивый, с золотым обрезом, не глядя.
Сладости?
Снова. Марципаны, пастила, засахаренные лепестки. Продавщица увязала всё в шёлковый платок.
Обувь?
Сапожник смотрел на меня, как на безумца. Я купил две пары: одни — мягкие, для прогулок, вторые — лёгкие, для бега. И ещё тапочки, тёплые, с мехом. Вдруг у неё мёрзнут ноги.
Инструменты?
Я зашёл в лавку магов. Взял универсальный жезл для бытовых заклинаний, котелок, который сам кипятит воду, и маленький артефакт, который чистит одежду. Последнее — потому что после моих приключений ей может понадобиться.
Дверь.
Настоящую. Я заметил лавку плотника и вспомнил: в хостеле дверь была тонкая, скрипучая. Та, которую она заслуживает, должна быть крепкой. Я купил ей дверь. Массивную, дубовую, с магическим замком. Плотник помог упаковать. Я потащил её на плече, сжимая цветы зубами.
Кровать.
Лавка мастера мебели. Я выбрал самую мягкую. С балдахином. С тёплым одеялом и подушками, в которых можно утонуть. Мастер спросил, когда доставить. Я сказал — немедленно. Он попытался возразить. Я показал монеты. Он замолчал и начал грузить.
Нижнее бельё.
Я дошёл до лавки у восточной площади. Самой изящной, с кружевами за стеклом. Внутри работала пожилая демоница с таким лицом, будто она знает обо мне всё.
— Для кого выбираем? — спросила она.
— Для... девушки.
— Какой размер?
Я моргнул.
— Я не знаю.
— Примерно.
— Она... изящная. Не высокая. Но... — я почувствовал, как загораются уши, — у неё красивая спина.
Демоница улыбнулась.
— О, так вы всё-таки знаете, что нужно.
— Я не...
— Возьмите вот это, — она протянула несколько комплектов: светлые, с тонким кружевом. — Если не подойдёт — обменяете.
— Спасибо.
Я заплатил, схватил свёртки и выбежал, не поднимая глаз.
Теперь я стоял у хостела, обвешанный дарами, как новогоднее дерево после нападения. На голове — дверь. Под мышкой — корзины. В зубах — цветы. На поясе — меч. В пакете — кружево.
«Я выгляжу как идиот. Я и есть идиот. Но я пришёл».
Я выдохнул. Постучал.
— Хината! — позвал я. — Это я.
Тишина.
— Открой, пожалуйста.
Ещё тишина.
А потом из-за двери раздался её голос — тихий, но отчётливый:
— Кёка... Почему у тебя дверь на голове?
Я замер.
— Это подарок.
— Какой?
— Не смотри. Просто открой.
— Я боюсь.
— Я тоже.
Она тихо рассмеялась.
И всё-таки открыла.
Дверь приоткрылась.
Сначала я увидел её глаза — сонные, удивлённые, с искрой того самого смеха, который уже успел прозвучать из-за двери. Потом она окинула меня взглядом, и улыбка медленно сползла с лица, уступая место выражению, какого я не видел даже у богов, глядящих в Бездну.
— Кёка... — прошептала она, — что... это?
— Подарки, — сказал я. — Я шёл пешком. И по дороге увидел магазины.
— И купил... магазины?
— Почти.
Она распахнула дверь шире. Скрестила руки на груди. Смотрела на меня так, будто решала, смеяться ей или звать стражу.
— Начни с двери, — попросила она.
— Это дверь, — я снял её с плеча, прислонил к стене. — Крепкая. Дубовая. С замком.
— Я вижу. Зачем?
— Твоя старая скрипит.
— И что?
— Я подумал, вдруг тебе нужна новая.
Хината медленно моргнула.
— Это очень мило. И очень безумно.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
— Я знаю.
Она вздохнула, перевела взгляд на свёртки и пакеты.
— А это?
— Цветы.
Я протянул ей букет. Она взяла, поднесла к лицу, вдохнула.
— Красивые.
— Я взял все, что были.
— Все?
— Ну... там ещё корзины. С фруктами. И сладостями.
— Кёка.
— Ещё конфеты. Много. И украшения. И амулеты. И книги. И броня.
Она замерла.
— Броня?
— Лёгкая. Под одежду. Чтобы ты была защищена.
Хината смотрела на меня, не мигая.
— И меч.
— Меч?!
Я вытащил его из ножен. Серебряная гарда блеснула на солнце.
— Тонкий. Острый. Красивый.
— Кёка, это оружие.
— Меч — это не просто оружие. Это... символ.
— Чего?
Я запнулся.
— Того, что ты можешь себя защитить. Или что я рядом. Или... — я осёкся, потому что она уже открывала следующий свёрток.
— Это платье, — тихо сказала она.
— Три. Разных размеров. Я не знал, какой у тебя.
— И шаль. И перчатки. И ленты.
— Ленты для волос. Они блестят.
— Кёка.
— Ещё обувь. Две пары. И тапочки.
— Тапочки?
— Вдруг у тебя мёрзнут ноги.
Она прижала ладонь ко рту. Её плечи дрожали.
— Это не всё, — признался я.
— Что ещё?
— Книги. Стихи. Звёздный атлас. Амулеты. Котелок.
— Котелок?
— Он сам кипит.
— Кёка!
— И... — я полез в пакет, но замер. — Нет. Это потом.
— Что «потом»?
— Ничего. Не смотри.
— Покажи.
— Не надо.
— Кёка.
— Там... нижнее бельё.
Тишина.
Я думал, она засмеётся. Или запустит в меня тапочкой. Или уронит букет.
Она просто стояла. Смотрела. И вдруг из её глаз потекли слёзы.
— Эй, — я шагнул вперёд, чуть не опрокинув корзины. — Что? Я что-то не то сделал? Прости. Я уберу. Я всё уберу. Забудь. Это слишком. Я знаю. Я не должен был. Просто... я не знал, что дарить, и...
— Дурак, — прошептала она.
— Согласен. Но ты плачешь.
— Дурак, — повторила она, уже сквозь смех. — Ты не должен был покупать всё это.
— Я не знал, что нужно.
— Нужно было просто прийти.
Я замер.
— Что?
Хината вытерла глаза, посмотрела на меня с такой мягкостью, что у меня внутри всё перевернулось.
— Ты мог бы прийти без цветов, без меча, без двери. Просто прийти. Этого было бы достаточно.
— Но... а подарки?
— Подарки — это... чересчур. Но очень в твоём духе.
— В моём духе — это как?
— Безумно. И искренне.
Она протянула руку и осторожно коснулась моего запястья.
— Спасибо, Кёка.
Я сглотнул.
— Ты не будешь запускать в меня тапочкой?
— Пока нет.
— А стулом?
— Если только попробуешь снова уснуть в моём углу.
Я слабо улыбнулся.
— Обещаю, больше никаких углов.
— Посмотрим.
Она отступила, оглядела мою гору подарков.
— И что мне со всем этим делать?
— Не знаю. Я не планировал дальше.
— Это заметно.
Она рассмеялась, покачала головой.
— Ладно. Поможешь занести. Только дверь оставим тут.
— А кровать?
— Какая кровать?!
— Я... купил кровать.
— КЁКА!
Сначала мы занесли цветы.
Она поставила их в кувшин, который я тоже, кажется, купил по дороге. Я уже не помнил. Там было столько всего, что я сам путался в собственных покупках.
Потом пошли корзины.
— Фрукты — на подоконник, — командовала Хината. — Сладости — в шкаф. Книги — на стол. Амулеты — над кроватью.
— А разве их не носят?
— Носят. Но раз ты принёс четыре, дай мне выбрать, какой повесить.
— Логично.
Платья она разложила на кровати и долго смотрела на них.
— Одно, может, подойдёт, — задумчиво произнесла она. — Второе — велико. Третье — как раз на Вейлу.
— Подаришь?
— Обязательно.
Броню она вертела в руках с таким лицом, будто впервые видела нечто среднее между защитой и украшением.
— Красиво. И не тяжёлое. Ты правда думал обо мне, когда покупал?
— Я думал о том, что ты слишком часто попадаешь в неприятности.
— А меч? — она взяла клинок, вытянула из ножен.
— А меч — чтобы ты была уверена. Даже если я не рядом.
Она провела пальцем по лезвию, посмотрела на меня.
— Ты странный.
— Знаю.
— Но приятно.
— Это уже прогресс.
Обувь оказалась впору. Тапочки — тоже. Она сразу надела их, прошлась по комнате, рассмеялась.
— Мягкие. В них даже умирать не страшно.
— Не умирай.
— Не буду.
Котёл занял место у очага. Книги легли на полку. Звёздный атлас Хината пролистала тут же, с тихим «вау», и отложила на тумбу.
Остался последний пакет.
Тот самый.
— Так, — она повернулась ко мне, — с этим я разберусь без тебя.
— Хорошо.
— И без комментариев.
— Принято.
Она спрятала пакет в ящик, не глядя. Но по её ушам я видел, что ей неловко. И всё же она улыбалась.
— А теперь... дверь, — сказала она.
— Да.
— И кровать.
— Я не подумал, как её заносить.
— Вот именно.
Мы стояли посреди комнаты, окружённые горами подарков, и смотрели друг на друга.
— Знаешь, — вдруг сказала она, — впервые в жизни у меня такое чувство, будто я переехала в новую жизнь, не выходя из старой.
— Это плохо?
— Нет. Просто... много всего.
— Я виноват.
— Не винись. Ты просто не умеешь по-другому.
— Я учусь.
Она улыбнулась.
— Я знаю. Поэтому и не злюсь.
Она оглядела комнату, покачала головой.
— Кровать, — напомнила она.
— Да. Надо.
— И что ты предлагаешь?
— Я принесу. Но, возможно, придётся разобрать стену.
— Что?!
— Шутка. Почти.
— Кёка!
— Ладно. Без стены. Я уберу старую кровать, поставлю новую. Только скажи, где.
— Здесь, — она указала на угол, где стояла старая.
— Хорошо.
— А старая?
— Уберу.
— Куда?
— Вниз. Хозяину. Пусть радуется.
Хината рассмеялась.
— Ты решил облагодетельствовать весь город?
— Только тебя. Просто город попал под раздачу.
Она села на край старой кровати, посмотрела на меня.
— Знаешь, Кёка, если бы ты не был тем, кто ты есть, я бы решила, что ты просто сумасшедший богач.
— Я и есть сумасшедший. А богатство — мелочи.
— Угу. Мелочи, среди которых — дверь и кровать.
— Дверь была нужна.
— Конечно.
Она легла на спину, раскинула руки, посмотрела в потолок.
— Я устала.
— Отдохни.
— А ты?
— Посижу рядом. Если можно.
— Можно. Только не в углу.
— Не в углу. На стуле.
— Который я вчера хотела в тебя запустить?
— В меня кинули подушку, но я запомнил.
Она тихо рассмеялась.
— Тогда сиди. И не шуми.
— Не буду.
Я сел на стул у окна и стал смотреть, как она закрывает глаза.
И вдруг поймал себя на мысли:
«Мы так всё обустроили. Цветы, книги, тапочки. А если выселят? Это же хостел. Чужая комната. Чужие стены».
Мысль зацепилась.
Я перевёл взгляд на дверь, которую принёс. На кровать, что стояла в углу. На её вещи, разложенные по полкам. Всё это было здесь. Но не наше.
«А вдруг хозяин передумает? Вдруг повысит плату? Вдруг решит, что ей пора съезжать?»
Я нахмурился.
«Нет. Так не пойдёт. Она должна быть в безопасности. В своём месте».
Я поднялся. Хината уже спала, ровно дыша. Я поправил одеяло, которое она сбила, и тихо вышел.
Спустился вниз, нашёл хозяина. Тот сидел за конторкой, что-то записывал в толстую книгу. Увидел меня, кивнул.
— Добрый день, господин. Что-то нужно?
— Я хочу купить ваш хостел.
Он замер.
— Что?
— Целиком. Здание. Комнаты. Всё.
— Вы... серьёзно?
— Вполне.
Он снял очки, потёр переносицу.
— Это необычно.
— Я необычный.
— Вижу.
Он долго смотрел на меня, потом вздохнул.
— Сколько предложите?
— Назовите цену. Я заплачу.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Хозяин удивлённо приподнял бровь, но спорить не стал. Назвал сумму. Я даже не торговался. Просто высыпал на стол золото — столько, что он побледнел.
— Этого хватит?
— Более чем.
— Значит, хостел мой.
— Ваш.
— Отлично. Тогда распоряжение первое: комната на втором этаже, восточная, — теперь принадлежит Хинате Нагасаве. Навсегда. Без платы.
— А остальные комнаты?
— Пусть работают, как работали. Но ей — особые условия.
Хозяин кивнул.
— Будет сделано.
— И ещё, — я оглянулся, — проследите, чтобы её не беспокоили.
— Разумеется.
Я вернулся наверх, сел на тот же стул у окна и стал смотреть, как она спит.
Теперь это был не просто хостел.
Это был её дом.
И она об этом пока не знала.