На рассвете двор был другим.
Никаких орехов, никакого смеха в голос. Вчера здесь пахло страхом выбывания — сегодня пахло ответственностью. Двести человек в новых студенческих робах стояли по краям и дышали паром: утро выдалось холодным, и Тесса рядом со мной то и дело одёргивала рукав, который был ей явно велик. Академия шила на вырост. Или на всех сразу.
Рохен вышел без церемоний.
— Слушайте один раз, — сказал он. — Сегодня мы дерёмся до финала. Четыре круга открыты одновременно, бои идут потоком: сто пар утром, дальше — кто прошёл, тот дерётся снова, и так до заката, пока не останутся двое. Успеем к темноте, если не будете тянуть формулы по минуте.
Он обвёл двор тяжёлым взглядом.
— Напоминаю, за что дерётесь. Наставник, общежитие, допуск в библиотеку, стипендии. Первое место — первый ранг и закрытое собрание. Со второго по десятое — старшие наставники и полная стипендия. Остальные — как получится. Проигравший в финале берёт второе место и не дует губу.
Закрытое собрание. Я услышал это раньше, чем «стипендия». Библиотека этого мира, где лежат его знания о магии, — вот зачем мне был нужен ранг. Не ради славы. Ради полок.
Перед самым первым раундом, пока целители ещё раскладывали сумки, Тесса топталась рядом, одёргивая великоватый рукав и явно собираясь с духом.
— Чего дёргаешься? — спросил я.
— Не дёргаюсь, — огрызнулась она. И тут же сдалась: — Ладно. Дёргаюсь.
— Вчера ты дважды нырнула «почти вовремя», — сказал я. — «Почти» — это на десятую поздно. Сегодня уходи в сторону на десятую раньше. И всё получится.
Она вскинула голову:
— Это ещё откуда такие советы?
— Оттуда же, откуда кулёк орехов, — сказал я. — Со стороны видно лучше.
Она фыркнула. Но десятую — запомнила. Я видел, как запомнила.
— Пошли, — сказал Рохен. — Первый раунд.
Четыре круга работали как четыре мельницы. Двор гудел, целители носились между краями, и бои сыпались один за другим — короткие, злые, цепкие: никто не хотел уходить вниз, все хотели наверх.
Свой первый бой я закончил раньше, чем противник дочитал круг: шаг внутрь, ладонь на запястье, и его формула сдохла, не родившись. Он моргнул, посмотрел на свою руку, потом на меня — и сдался сам, без Рохена. Во втором раунде парень со щитом просто бросил щит на камень, едва я вышел в круг, и сказал: «Я не дурак», — и это было, пожалуй, самое честное признание за день.
Тесса в первом раунде дралась с верзилой и выждала его замах, а потом ушла в сторону — не «почти», а чисто, на ту самую десятую раньше. Верзила промахнулся и вылетел за линию, а она даже не покраснела: только кулак сжала. Когда мы разошлись, она бросила через плечо, не глядя на меня:
— На десятую раньше. Как велено.
— Я видел, — сказал я.
Во втором раунде её всё же выбила круговичка с косой до пояса — чисто, по делу, и Тесса ушла с круга с прямой спиной и злыми глазами. Десятое-двадцатое место ей светило точно, а злость её была хорошей злостью: из такой куют старост.
Девочка-дварф дошла до четвёртого раунда и сложилась там против старого круговика, который выстелил весь круг светом и держал её, как муху в янтаре. Она вышла с обожжёнными бровями и хохотала сквозь зубы: «Ну и зануда!» — про круговика. Про себя — «ну и я!»
Тихий мальчик с тростью проиграл в первом же раунде и поклонился противнику по всем правилам. Я запомнил этот поклон лучше иных побед. Проиграть с прямой спиной — тоже умение.
А Кассиан шёл через раунды, как нож через масло. Девять секунд. Четырнадцать. Двадцать одна — и это был его долгий бой, против круговика, который успел-таки дочитать и повесить на себя три щита: Кассиан просто обошёл их по дуге, одним рыком-формулой снял верхний и ударил в открывшееся. Трибуны уже не молчали страхом — они следили за ним, как следят за бурей: с уважением людей, которые понимают, что видят не драку, а работу.
К закату круги опустели один за другим, и остался главный.
— Финал, — объявил Рохен, и двор стих, как пруд перед грозой. — Кёка. Кассиан.
Мы сошлись у линии. Вблизи он был старше своего лица: шрам через бровь, руки в старых белёсых шрамах, глаза цвета остывшего пепла.
— Ты тихий, — сказал он без вражды. — Я видел твои раунды. Ты не тратишь движений.
— Ты тоже, — ответил я. — Ты дерёшься, как передовая.
— Я и есть передовая, — он усмехнулся краем рта. — Три года. Мне нужен ранг: стипендия и отвод. Сестра в госпитале, а госпиталь стоит денег, которых у меня нет. Поэтому не стой между мной и рангом, мальчик.
— Я не встану между тобой и рангом, — сказал я. — Но я не проиграю. Мне нужны полки.
Он моргнул — и вдруг коротко, по-настоящему рассмеялся:
— Полки. Надо же. Ладно, тихий. Покажи мне свои полки.
Рохен рубанул ладонью:
— Начали.
И он исчез с места — не ветром, как Ваэлин, а работой: рывок, меч снизу, и вдоль клинка, опережая его, — короткая дуга молнии, спетая в два слова. Я ушёл в сторону, и дуга оплавила камень там, где я стоял. Копья маны, которые я выпустил ему навстречу, он не стал обходить: он их рассёк. Заряженный клинок резал мои формы, как верёвки.
Вот оно что. Меч — проводник. Он вплетал молнию в сталь и рубил ей чужую магию. На передовой, видимо, не было времени на красивые круги: там выживали те, кто умел сплести заклинание в один удар меча.
Я перестал выпускать копья. Я поднял руку — и между нами встала стена янтарного света, шестиугольная, как соты. Красиво. Толпа ахнула: в раундах я тыкал маной, а в финале я строил. Но Кассиан не стал бить в стену. Он скользнул вдоль неё, как вдоль укрытия, — и вышел мне во фланг, с клинком, по которому уже бежала белая дорожка.
Пришлось двигаться по-настоящему. Его меч прошёл в ладони от моего рукава и опалил его; я ответил хлёстким жгутом сжатого воздуха, и он ушёл в перекат, оставив на камне прядь срезанных волос. Впервые за два дня кто-то меня коснулся. Трибуны взвыли: «Он его задел! Он его реально задел!»
Я почувствовал, как внутри что-то азартно улыбнулось. Давно меня не задевали.
Он давил волнами: меч — молния — шаг, меч — молния — шаг, и каждый его рык-формула был короче предыдущего, и каждый удар был честнее любого дуэльного этикета. Я отвечал заклинаниями, которых этот двор ещё не видел: сад светящихся лепестков, что пытались мягко спеленать его руки, — он выжег их кольцом молнии и заплатил за это первой каплей крови из носа. Зеркало из неподвижного воздуха, отразившее его дугу ему же под ноги, — он выпрыгнул из неё в воздухе и приземлился на одно колено, и вторая капля упала на камень.
И тут я увидел это. Тонкие трещины по его мановым каналам — те самые, что я помнил по своему первому году. Он жёг себя. Он тянул из ядра больше, чем оно давало, потому что ему было двадцать, потому что сестра в госпитале, потому что он привык, что цена победы — ты сам.
— Хватит, — сказал я тихо, когда мы на миг разошлись. — Ты ломаешь каналы. Ещё один такой круг — и целители будут собирать тебя по частям.
— Это моя война, тихий, — прохрипел он, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Я сам решаю, чем платить.
И он решил заплатить всем.
Он вскинул меч обеими руками и запел — не рыком, а в голос, и клинок побелел, и воздух вокруг него пошёл трещинами, и я понял, что он собирается вложить в один удар всё, что у него было и чего не было. Двор понял то же самое: тишина легла на все четыре круга, даже целители замерли.
Я мог стереть его щелчком. Мог вышвырнуть за линию волной. Мог сделать десяток вещей, после которых он не встал бы никогда, — и ни одна из них не была нужна. В этом и была моя работа сегодня: не победить его. Не убить его.
Я шагнул навстречу.
Белое копьё его меча шло мне в грудь. Я поймал клинок двумя пальцами — у самого острия, и ладонь мою обожгло холодом молнии, — а второй ладонью, мягко, как накрывают стаканом свечу, лёг ему на грудь и влил не удар, а покой: ровный, тёплый поток маны, гасящий трещины, охлаждающий каналы, снимающий с ядра эту безумную перегрузку. Его молния, лишившаяся топлива, захлебнулась и растаяла по клинку серыми искрами.
Мы стояли так посреди круга: я — с его мечом между пальцами, он — с моей ладонью на груди, и оба дышали. А потом его ноги подкосились — не от удара, от пустоты, — и я не дал ему упасть: подхватил под локоть и тихо, почти незаметно для трибун, вынес его за линию круга и поставил на камень снаружи.
— За линией! — сказал Рохен, и голос у него был тише обычного. — Финал за Кёкой!
Двор не взорвался. Двор выдохнул — сначала тихо, потом всё громче, и в этом шуме было не «наш-то!», как вчера, а что-то другое, чему я не знал названия. Кто-то на задней трибуне просто встал. Потом ещё один. Седой целитель, что вчера уронил сумку, смотрел на меня через весь двор и медленно качал головой — не в осуждение. В недоумении человека, который всю жизнь читал про такое в старых книгах.
Рохен поднял руку, и двор стих для последнего объявления дня:
— Первый ранг — Кёка! Второй — Кассиан! Со третьего по десятое — слушать список у доски!
Кассиан сидел на камне за линией, серый, пустой, живой. Он поднял на меня глаза и долго молчал.
— Зачем? — спросил он наконец хрипло. — Я же шёл до конца.
— Я знаю, — сказал я. — Поэтому я и остановил тебя, а не сломал. Война кончилась, солдат. Здесь можно проигрывать.
Он отвёл взгляд. Я увидел, как дёрнулась его челюсть, — то, что у мужчин его склада прячется за стиснутыми зубами.
— Второй ранг — тоже стипендия, — сказал я, поднимаясь. — И госпиталь твоей сестры я запомнил. В академии, говорят, есть списки на королевское лечение для семей отличившихся. Я спрошу у мастера Ильена, как в них попадают.
Кассиан поднял голову. В его пепельных глазах было столько всего, что словами это сказали бы только в плохой книге. Поэтому он сказал просто:
— Спасибо, тихий.
Я кивнул и пошёл прочь, а двор всё стоял и стоял на ногах, и солнце клонилось к шпилям, и где-то в груди у меня было тепло и странно: я пришёл в этот мир изучать расы. А получилось так, что я впервые за миллионы лет стоял с кем-то плечом к плечу на одном камне.
Первый ранг и закрытое собрание были теперь моими. Но почему-то сейчас, на закате, полки казались мне лишь приятным довеском к тому, что я только что сделал.
Я вышел на улицу и направился домой.
Уже стемнело. Столица зажигала фонари, и я шёл, слушая, как город остывает после дня, — когда взгляд зацепился за тёмный закоулок. Точнее, за то, что из него торчало: чужая боль. Она не звучала — она висела в воздухе густым, липким страхом.
Я активировал сокрытие и шагнул в темноту.
— Мразь, как ты смеешь так меня позорить?! — орал мужчина, прижав кого-то к стене. — Я потратил на тебя полтора миллиона, чтобы ты так себя вела?!
— П-простите, пожалуйста… я правда не специально… — едва слышно отвечала девушка. Она была прижата к кирпичу лопатками, руки выставлены перед собой, как будто это могло помочь. Голос у неё был такой, каким говорят дети, когда стараются не плакать в голос: тихо, с прикусом, на самом дне дыхания. Если соотносить голос и силуэт — лет пятнадцать. Одногодка, выходит.
И точно не дочь ему. Судя по озвученной цене — товар.
— Ну, сейчас я тебя проучу, тварина ты такая… — уже тише, со вкусом, пробормотал он.
— Н-не надо… пожалуйста… — прошептала она. И добавила совсем тихо, почти не для него: — Только не по лицу, господин, пожалуйста, меня же завтра не купят обратно…
Вот это «меня же завтра не купят обратно» я запомнил. В нём было столько привычного ужаса, что у меня внутри что-то очень старое и очень холодное медленно открыло глаза.
Мужчина — хотя называть его так было оскорблением для всего мужского рода — со всей силы ударил её по лицу. Голова девушки мотнулась, колени подогнулись, и она сползла бы, не держи он её за ворот.
— Стой, блядь! — взвыл он. — Думаешь, я позволю тебе отрубиться в самом начале?!
И он потянулся к поясу.
Я не стал смотреть дальше. Очей Изначального Источника хватило на миг: ядру девушки было пятнадцать лет, и телу — тоже. Возраст согласия в этой стране — восемнадцать. То, что он собирался сделать, не называлось никак, кроме как мерзостью, — просто мерзость здесь была прописана в законах.
Мне жаль эту девочку. И это была главная причина. Закон — второй.
Я снял сокрытие ровно в тот миг, когда его рука потянулась к её вороту.
— Не знаю, как тебя зовут, — громко сказал я, — но то, что ты сейчас делаешь, нарушает законы этой страны. По-хорошему, я мог бы позвать стражу, и тебя бы посадили.
Он даже дал мне договорить. Посмотрел на меня, потом на свои штаны, потом снова на меня — и на его лице проступило то самое смущение, которое бывает у подлецов, когда их ловят за руку: не стыд, а досада.
Я пригляделся к его… агрегату. И на губах моих родился смешок. А потом не только смешок.
— Пф… АХАХАХА! — я рассмеялся в голос, от души. — Дружище, да тут от силы тринадцать сантиметров… И то в мечтах!
Он покраснел так, что в темноте стало светлее, и судорожно принялся натягивать штаны.
— Д-да ты знаешь, кто я, малец?! — пытаясь перекричать собственный стыд, заорал он. — Да я, если захочу, тебя тут же…
— Ладно-ладно, не серчай, — я вытер угол глаза. — Лучше объясни: что тебя сподвигло на преступление?
— Да чтоб ты знал, мелочь высокомерная, — она моя рабыня! — выплюнул он с гордостью, как медаль показал.
Рабы. На моей родине это были работники: поля, стройки, мастерские — люди, которые не могли уволиться по своей воле, но имели жильё, плату и выходные по согласию господина. За насилие над рабом господина лишали всего, и владения переходили жертве. Здесь, как я уже успел вычитать, всё было иначе, и от этого знания во рту стоял привкус железа.
— Допустим, — спокойно сказал я. — И как статус господина позволяет тебе надругаться над несовершеннолетней? Без её согласия?
— А-ха-ха! — засмеялся он. — И это ты мне рассказывал про законодательство?! Рабы принадлежат нам на все сто процентов, щенок. Делать с ними можно всё, что душе угодно. Запрет один — убийство. А мои действия её не убьют. Значит, я не делаю ничего противозаконного!
Он улыбался. Гордился. Как человек, который выучил правило и считает, что купил вместе с ним совесть.
— Вот оно как, — промолвил я. — Не знал.
До чего же мерзко. Убил бы тех, кто придумал этот закон. Но пока — не могу. Зато могу другое.
— Знаешь, — сказал я с усмешкой, — а ведь если я сейчас тебя убью, мне ничего не будет. Свидетелей нет. А кто подумает на маленького милого мальчика?
— Чё ты несёшь, дитя, совсем мозги отшибло?! — взвился он. — Да ты знаешь, кто я?! Я — глава дома Бельтер! Если я запоздаю домой, на мои поиски выйдут десятки лучших воинов! Бельтер — одна из самых влиятельных семей столицы!
Как вообще глава влиятельного дома может так порочить свою честь, насильно совокупляясь с несовершеннолетней? Ну и порядки. Животные.
— Да плевать мне, конченное ты создание, — сказал я спокойно. — Ты животное в мире людей. И я знатно поиграюсь с твоим тельцем, прежде чем ты умрёшь.
— Да чё ты несе… — не договорил он, потому что впечатался лицом в стену.
Из рта и носа потекла кровь. Но я не собирался останавливаться на приветствии.
Сначала я подарил ему страшный подарок: заклинание, которое на время позволяет жить и оставаться в сознании даже с ранами, несовместимыми с жизнью. Чтобы чувствовал всё. До дна.
Потом я сломал ему пальцы. Все. На руках и на ногах. Он упал, не сумев опереться, и заорал — уже не словами, а тем, что у людей вырывается, когда боль перестаёт помещаться в теле. Я ломал кости одну за другой, не торопясь, и каждый хруст был слышен в переулке отчётливо, как треск ветки под сапогом. За стеной тихо, сдавленно всхлипнула девушка: она сползла по кирпичу и сидела, зажав рот ладонями, но глаза её — я видел — не могли оторваться. Я не винил её. Я бы тоже не смог отвести глаз.
Я подбросил его в воздух и на падении одним чётким ударом сломал рёбра. Осколки вошли в лёгкие; он начал умирать — я не позволил: исцелил лёгкие, вынул осколки, оставил боль. Он мычал, захлёбываясь облегчением, и это облегчение было частью наказания.
Потом я сломал всё остальное. Каждую кость, что есть в человеческом теле. Исцелил. Снова посмотрел на него: целый, здоровый — и пустой. В его глазах больше не было ни спеси, ни дома Бельтер. Там было только животное, которое наконец поняло, что такое мясо.
Я ловил себя на том, что дышу ровно. Что делаю это слишком привычно. Где-то внутри, в очень старом месте, это узнавалось — и мне не нравилось, как легко это узнаётся. Но я смотрел на девушку, прижатую к стене, и понимал: сегодня я буду чудовищем для чудовища. Пусть она запомнит разницу.
— Теперь ты понял, кто я? — спросил я.
Он кивал. Не переставая, мелко, как маятник. Я без жалости схватил его за лицо и впечатал в стену ещё раз — счёт пошёл на секунды, и я еле успел его исцелить. Его взгляд пустел с каждой новой травмой, и в конце в нём не осталось совсем ничего человеческого.
— Я позволю тебе жить, — сказал я, поднимая его в воздух. — С одним «но». Чтобы такого больше не происходило, я лишу тебя твоего и без того едва заметного агрегата.
Он задёргался, пытаясь отменить приговор телом, — словами он уже не мог. Одним махом руки, на глазах его рабыни, я отрезал то, чем он так гордился и так позорил. Он истошно заорал; я исцелил рану, чтобы не умер от кровопотери. Боль оставил.
— Запомни, подонок, — сказал я. — Я буду изредка навещать тебя, ибо теперь знаю, кто ты. Если ещё раз увижу тебя с рабыней — считай, ты уже труп. Ясно?
Он орал. Но понял он всё.
Я отпустил его в грязь и только тогда повернулся к девушке.
Она сидела у стены, обняв колени, и смотрела на меня так, как смотрят на вторую грозу, идущую следом за первой. Я это увидел — и остановился. Сбросил с плеч холод, с которым только что ломал человека, присел на корточки в паре шагов, чтобы быть ниже её глаз, и сказал тихо:
— Всё. Он больше не подойдёт. Никогда.
Она не поверила. Рабыне в этом мире нельзя верить, что боль закончилась, — это я понял по тому, как её плечи продолжали дрожать даже после моих слов.
— Как тебя зовут?
— Л… Лира, — выдохнула она, не разжимая ладоней у рта.
— Лира, — повторил я, пробуя имя на слух. Оно подходило ей: тонкое, но не ломкое. — Спасибо тебе сказать должна бы ты, но сначала скажу я: спасибо, что не закричала, когда я вошёл. Могла бы выдать меня страхом.
Она моргнула. Кажется, никто и никогда не благодарил её за то, что она просто была.
— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал я. — Он не посмеет тронуть тебя снова, но злоба ищет выход. Пойдёшь со мной.
— Я… я рабыня, — прошептала она, и в голосе её звякнула привычка: рабыня не ходит, рабыню ведут. — Меня нельзя… просто взять. Я вещь. По закону.
— По закону ты вещь, — согласился я. — А по совести — человек. Законы я сегодня видел вблизи, они мерзкие. Если спросят — скажу, что выкупил тебя. А дом Бельтер пусть спрашивает у меня. Я им всё расскажу. Про тринадцать сантиметров — в первую очередь.
Она хихикнула. Сквозь слёзы, поперёк ужаса, — маленький, рваный смешок, за который ей тут же стало стыдно. А я улыбнулся: значит, живая. Значит, не сломали.
— У меня дома лавка трав, — сказал я. — Пахнет укропом и хлебом. Хозяйка хлопает полотенцем, хозяин ворчит и точит ремни. Там не кланяются. Там, если ты устала, тебе скажут сесть, а если голодна — есть. Понимаешь?
Она не понимала. Я видел это по её лицу: таких мест в её жизни не было, и слово «дом» было для неё иностранным. Но она кивнула — сначала потому, что рабыне велели, а потом, через секунду, ещё раз — потому, что захотела.
— Спасибо, — сказала она, и слёзы наконец пошли по-настоящему, тёплыми дорожками по пыльным щекам. — Спасибо… господин.
— Зови меня Кёка, — сказал я и протянул ей руку. — Господин — это тот, что в переулке. А я просто Кёка.
Она посмотрела на мою ладонь, как на чудо, которое может исчезнуть. И вложила в неё свою — маленькую, в синяках, ледяную.
Мы вышли из переулка вдвоём. Я вёл за руку девочку, которую этот мир оценил в полтора миллиона, и думал о том, что в моём будущем мире — том, что я построю через миллионы лет, — рабов не будет. Вообще. Ни одного. Это я решил так же твёрдо, как когда-то решил вернуться к отцу.
А пока — домой. Где пахнет укропом и хлебом.
Мы направлялись домой, и Лира только-только начала оттаивать — даже подняла голову и смотрела на фонари, а не на землю, — когда воздух сгустился.
Я остановился.
К нам двигались десятки человек, и мана каждого была, по меркам этого мира, и впрямь велика. Не студенты. Не стража. Рабочие псы богатого дома.
Очи Изначального Источника прошили улицу, как игла ткань: на нагрудниках их был знак. Точно такой же, как на одежде того ублюдка в переулке.
Значит, он всё-таки успел подать сигнал. Какой-нибудь родовой кристалл, привязанный к охране, — и вот уже лучшие воины дома Бельтер бегут за девочкой, которую считают вещью, и за ребёнком, который посмел эту вещь сломать.
— Что случилось? — тихо спросила Лира. Она не чувствовала маны, но она чувствовала меня: я замер, и этого хватило, чтобы её плечи снова начали дрожать. А потом она увидела, куда я смотрю, и узнала знак раньше меня. — Это… дом Бельтер, — выдохнула она голосом, в котором не осталось ничего, кроме привычки умирать заранее. — Всё. Они меня не отпустят.
— Сегодня — отпустят, — сказал я.
Мне нельзя показываться им в этом образе. Ни в коем случае. Ребёнка из переулка они запомнили навсегда, и ребёнка они будут искать вечно. Значит, им предстоит запомнить кого-то другого.
Я увидел, как они выбегают из-за поворота. Счёт шёл на секунды.
Делать нечего. Я сменю образ на тот, что выбрал для себя постоянным. Это лицо я берёг для миллионов лет, а не для столичных переулков, — но я посмотрел на Лиру, на её синяки и ледяные пальцы, и понял: пусть этот мир запоминает моё лицо хоть сегодня. Есть вещи дороже скрытности.
Я нырнул в ближайший переулок, отсрочив пересечение взглядов, и позволил биомагии перетечь. Рост, черты, белые волосы, разноглазая бездна глаз, белое с золотом одеяние. Когда я выходил из тени, воины дома Бельтер увидели не мальчика. Они увидели того, кого не забудут до конца жизни.
Когда они подбежали вплотную к Лире, я выскочил из-за угла и одним чётким ударом впечатал ближайшего к ней воина в стену.
Остальные замерли. Кто-то открыл рот — явно представиться, пригрозить, назвать дом. Я не позволил.
— «Огненный Дракон», — тихо сказал я.
Это было одно из сильнейших заклинаний Выпуска, что я создал, и света в нём хватило бы осветить всю столицу. Зато разрушительной силы в нём не было вовсе: я выстроил его не жечь, а убаюкивать.
Огонь в форме дракона рванулся к воинам — белый с золотом, как моё одеяние, — и ночь на миг стала днём. Где-то далеко, я знал, люди выскакивали из домов, глядя на второе заре над крышами; где-то собаки выли, а птицы срывались с насестов. А в узком кольце улицы дракон просто раскрыл пасть и проглотил отряд.
Когда он растаял, на камне лежали лишь спящие. Ни ожога. Ни раны. Просто очень, очень глубокий сон.
— Ч-что это сейчас было?! — взвизгнул тот, которого я впечатал в стену: он оказался крепче прочих и ещё держался за сознание.
— А, ну да, — кивнул я. — Едва ли такой воин отрубится от простого удара.
— Чт… — не договорил он: я дистанционно сжал его шею маной, перекрыв сонную артерию, и он мягко сполз по стене к своим.
— Прости, но ты не должен сейчас находиться в сознании.
Я повернулся к Лире. Она сидела на земле, прикрыв лицо ладонями, — свет дракона всё ещё стоял у неё под веками, и по щекам катились слёзы от этого блеска.
— Прости за всю эту передрягу, — сказал я.
— Н-нет, что вы! — она замотала головой, торопливо вытирая лицо. — Я вам очень благодарна за то, что спасли меня! Но… — она запнулась, подняла глаза — и замерла. — …Кто вы?
Стоп. Вот же. Я забыл, что сменил внешность.
Надо бы поскорее объясниться. Я вернул детский образ — чёрные волосы, фиалковые глаза, роба ученика — и заговорил, стараясь не выдать собственного ошеломления от своей забывчивости:
— Не обращай внимания на мой образ. Я — лучший ученик магической академии. Я сменил внешность, чтобы они не запомнили меня настоящего. Больше я его не применю, и они никогда не найдут нас с тобой.
— А-а-а… вот оно что… ясно, — протянула она с таким лицом, с каким взрослые подыгрывают детям. — Представим, что я этого не видела.
А она весьма смышлёная. Молодец. Увидеть ребёнка, который только что уложил отряд дома Бельтер драконом размером с зарю, и вежливо сделать вид, что не видела, — это не глупость, это талант выживать.
— Да, спасибо, — кивнул я. — Ладно. Отправляемся в твой — точнее, теперь наш общий — дом?
— Извините… — она замялась, и страх вернулся в её голос тонкой звенящей нитью. — Но вы правда уверены, что хотите приютить рабыню?
— Да, вполне. Ты меня никоим образом не отягощаешь.
— Может… я хотя бы отплачу вам своим телом? — сказала она тихо, буднично, как называют цену на рынке.
Вот оно. Мышление рабыни.
Она и впрямь думает, что всем от неё нужно лишь её тело. Что это единственная валюта, которой она располагает, и что благодарность, не подкреплённая телом, — это долг. Пятнадцать лет ей говорили, что она вещь, — и она поверила настолько, что сама предложила себя в оплату, как предлагают кошель монет.
Мне стало страшно. Не за воинов в переулке мне страшно не было, а за эту тихую, ровную привычку отдавать себя — стало.
— Слушай, — сказал я сурово, и она вздрогнула. — Даже не вздумай предлагать своё тело мне или кому-либо ещё. Ты, как минимум, несовершеннолетняя. И это — как минимум. А как максимум — ты человек, Лира. Люди не платят собой. В моём доме не платят собой. Запомни это.
— А… д-да! Хорошо! — она закивала, испуганно и старательно. — Простите, пожалуйста! Больше такого не повторится!
— Я рад, что ты поняла, — сказал я мягче. — А теперь идём домой, ясно?
— Д-да! Идёмте!
Она встала и пошла рядом, и я видел, как она украдкой косится на меня — на ребёнка, который говорит словами, каких ей не говорил никто. Завтра об этом огне будет гудеть вся столица, и дому Бельтер очень не понравится, что их лучших воинов уложило спать второй зарёй. Пусть. Пусть гадает.
Ну а пока — домой. Надеюсь, приём окажется тёплым.