Телефон пиликнул уведомлением.
[Сегодня в 10 вечера. Твоё общежитие.]
— Опять…
Я вздохнула, оторвавшись от поиска справочников в библиотеке.
Автором сообщения снова был Элиас. Мало ему вчерашнего?
Разумеется, я знала о своей гениальности. Двадцать лет живу с собой — как-никак.
И всё же даже я, гений, каких свет не видывал, чьё имя войдёт в историю человечества, одного не знала. А именно — что я была редчайшим природным даром для мужчин.
С того самого дня Элиас словно с ума сошёл по мне. За то, что я ему нравлюсь, спасибо, конечно, но этак тело не выдержит.
Кое-как сунув телефон в карман, я применила проверенный метод — самовнушение.
— Не видела. Это сообщение я не видела.
Спустя мгновение.
Ззззз, ззззззз.
Телефон завибрировал как бешеный. Казалось, вибрация вот-вот прорежет карман насквозь.
— Ха-а…
Я снова достала телефон, чтобы переключить его на беззвучный. Едва сняв блокировку, как экран заполонили всплывающие уведомления.
[У меня правда срочно. Завтра важное выступление.]
[Вы так поступите со мной?]
[Это всё из-за вас.]
[Надо же нести ответственность.]
[Оно не спадает. Мне больно до смерти.]
До смерти, значит.
— Вот доля моя…
Причина того, что гордость хора Кингс-колледжа, гениальный математик Элиас, дошёл до такого состояния, — исключительно я.
Из-за меня он то и дело заводил разговоры о том, кто виноват, и вызывал меня вот так, как сейчас. Кто бы мог подумать, что мне доведётся на практике познакомиться с реактивным образованием и компенсаторным избыточным поведением.
[Хорошо. В 10 в общежитии.]
Ничего не поделаешь — я приняла его предложение. Он тут же проверил сообщение, и ответ прилетел мгновенно.
[Примите душ. Мне правда очень срочно.]
На этом сообщении он надолго замолчал.
— Не надо было соглашаться на тот эксперимент…
Неужели теперь, задним числом, сожалеть уже бесполезно? Я отложила книгу, которую держала в руках, и вернулась в общежитие.
Приняв душ и немного подождав, ровно в десять вечера я получила от Элиаса сообщение.
[Я у общежития.]
[Да, сейчас выйду.]
Было поздно, у входа не было ни души. Едва я вышла, как Элиас сразу шагнул ко мне. Протянув свою большую руку, он обхватил меня за талию и тут же прижался губами к моей шее.
— Так, так соскучился.
Х-холодно, холодно.
Его горячее дыхание и слюна оросили мою шею. По позвоночнику поползли щекотные мурашки.
— Ха, э-э… погоди.
Я попыталась оттолкнуть его обеими руками, но он не сдвинулся ни на шаг. Наоборот, провёл губами вниз по линии шеи и принялся покусывать ключицу.
Придвинувшись ко мне ещё на шаг, он зззз — потянул молнию на моей толстовке.
— А, нельзя. Элиас. Здесь же…
— И я не могу. Больше не выдержу.
Зарычав, как изголодавшийся зверь, он другой рукой принялся грубо мять мою грудь. Прижав ладони ко рту, чтобы сдержать готовый вырваться стон, я запинаясь проговорила:
Это было единственное средство его успокоить.
— Внутрь, пойдём внутрь. Я сделаю всё, как ты хочешь, а?
Его губы очертили дугу. Под фонарём синие глаза потемнели, налившись чернотой.
Глава 1. Что такое секс?
Что такое секс?
Знала бы я — не маялась бы сейчас так.
Вот уже третий день, как я торчала в торговом квартале перед Кингс-колледжем, «отмечаясь лицом». Всё это время я наблюдала за лицами проходящих мимо мужчин.
Причина, по которой я с самого утра занималась этой ерундой, была ровно одна — я искала «музу».
— Чон Саран, дура ты этакая! Зачем ты выбрала такую тему!
Начало всей этой истории положил разговор с профессором Коэном по философии сознания в прошлом семестре.
«Я считаю, что романтические чувства возникают по социально-психологическим причинам. Чистого желания не существует. Будь то спинозистский конатус или лакановская структура нехватки — всё это в конечном счёте лишь отражение социального контекста».
Брови профессора Коэна взлетели вверх от моей креативной идеи.
«Мисс Чон Саран. Ваше утверждение интересно, но каковы эмпирические основания? Непроверенная теория неверифицируема».
«Это же выпускная работа бакалавра — разве недостаточно одной теоретической согласованности? И я лучшая на курсе. Уж я-то ошибиться не могу».
Профессор Коэн прищёлкнул языком и уставился на меня. Взгляд был такой, будто перед ним новичок, не отличающий феноменологическую интуицию от эмпирического подхода.
«Хотя бы несколько примеров должны быть, чтобы обеспечить согласованность рассуждения, не так ли? Философ не должен заканчивать одной лишь игрой понятий».
С этими словами профессор Коэн фактически выставил меня из кабинета, обойдясь со мной как с идеалистом без единого опыта.
Надо же, со мной. С Чон Саран — гением, каких свет не видывал, поступившей в семнадцать лет на философский факультет Кембриджа, и вдобавок красавицей-богиней учёбы, о которой взахлёб писали газеты.
В тот день я определила тему выпускной работы: «Разложение и телесная конституция, о дискурсивной структуре желания».
Иными словами, я вознамерилась доказать профессору Коэну, что права.
Но в этом плане была одна серьёзная ошибка.
— С ума сойти, правда. Секса и то не пробовала…
Сидя на перилах перед яблоней Ньютона, я топала ногами, злясь на собственную глупость.
— Не надо было говорить профессору, что возьмусь за это…
Мне было восемь. С первого класса я поняла, что я вундеркинд.
Двенадцать лет после этого я отдавала учёбе. За это время я променяла на учёбу не то что секс — даже естественное для пубертата половое любопытство.
Опыта отношений — ноль. К знаменитостям и красавчикам интереса я тоже никогда не проявляла.
И вот эта я вообразила, будто смогу написать работу на тему сексуального желания личности и общества. Неудивительно, что работа застопорилась уже на этапе теоретических построений.
Причина, по которой я не могла продвинуться, — я никогда не испытывала желания. К счастью, для этой части решение было.
А именно — испытать желание.
Каждый год в конце года церковь Святой Марии в Кембридже и хор Кингс-колледжа вместе давали рождественский концерт.
Туристы, желавшие это увидеть, стекались в Кембридж, и благодаря им в университетском городке было полно народу. А значит, выросло и мужское население, способное вызвать у меня желание.
— Сегодня уж точно надо почувствовать. Желание.
Схватив рукав толстовки, я вытерла текущие из носа сопли. Прозрачные сопли означали, что сейчас очень холодно.
В Англии холоднее, чем в Корее, но всё-таки ноябрь. Не та погода, чтобы снаружи изнурять себя в поисках музы.
Солнце над головой начало клониться за высокие шпили Кембриджа.
— А-а-а-а!
Вскрикнув, я яростно взъерошила обеими руками немытую уже несколько дней голову. Топталась на месте, а мимо шли студенты и перешёптывались.
— Это случайно не она?
— Она. Сумасшедшая из Эммануил-колледжа. Тс-с, не встречайся с ней взглядом.
Глядя на суетящуюся азиатскую студентку, прикрывшую рот пальцем, я вздохнула. Как же глупо я сейчас выгляжу?
Может, стоило поискать другой способ, а не этот невежественный? Лучше бы просто занялась теоретическим обоснованием.
Эх, давай-ка состряпаю гипотезу и покончим с этим, как старшеклассник, прилежно слушающий курс этики и идей.
Одно пятнышко в жизни и мне сойдёт. Даже если не получу диплом с отличием, две Нобелевские премии это отмоют.
— Точно. Молодость тем и хороша, что ошибки становятся легендой.
Так, холодно. Пойду-ка домой.
Поднявшись с места, я направилась в сторону Эммануил-колледжа, где была моя комната в общежитии.
Динь, динь.
Тут прямо за спиной раздался велосипедный звонок.
— Ой!
Какой-то дядька на велосипеде с маленькими колёсами, едва протиснувшийся сквозь толпу, позвонил в звонок прямо у меня за спиной.
Вот он, город велосипедов Кембридж. Даже велосипедные лихачи имеются.
Провожая взглядом быстро удаляющийся велосипед, я прищёлкнула языком. И тут…
Перед глазами прошёл мужчина. Невысокий, смуглый латиноамериканец.
— О?
Взгляд притянуло к его одежде. Красная мантия и белоснежное облачение. Это было певческое одеяние хора Кингс-колледжа.
— Если хор Кингс-колледжа, значит, студент Кингс-колледжа?
Припомнилось выступление хора Кингс-колледжа на Новый год, которое я видела по телевизору. Там определённо было много объективно красивых западно-европейских мужчин.
Если это студент Кембриджа, интеллектуальный уровень должен соответствовать моему.
— …Солист.
Внезапно всплыл в памяти один особенно красивый человек. Золотоволосый мужчина, певший ясным голосом.
— Точно, будь это он, я, может, и возбудилась бы…
До сдачи работы осталось 93,5 дня.
При таком раскладе я не только не сдам работу вовремя — возможно, придётся вернуть исследовательскую стипендию, полученную от частного фонда колледжа под предлогом выпускной работы.
Не столкнусь с этим сейчас — только сокращу дни до дедлайна.
— Да, попробовать стоит.
Пригнувшись, я пошла за латиноамериканцем.
Мужчина вместе с другими людьми в облачениях нёс кофейный термос к часовне Кингс-колледжа.
Сегодня у хора, что ли, выступление?
Перед часовней кишели мужчины в белых облачениях, как у латиноамериканца. И среди них один, особенно бросающийся в глаза.
— Нашла.
Синие глаза, идеально симметричные черты, внушительный рост и блестящие золотые волосы. Солист из телевизора был прямо передо мной.
Под облачением не разглядеть, но сложение, похоже, крупное…
— Цель выбрана.
Хор вошёл в часовню. Я поспешила за ними.
— Кх, кх-кх… давай, соблазни меня. Золотоволосый.
Перед высокими, плотно закрытыми воротами часовни. Я дёрнула боковую дверь, чтобы войти.
Тут из часовни вышел пожилой охранник.
— Что вы делаете?
— А. Да вот… у меня дело.
— Сейчас часовня сдана в аренду. Посторонним вход воспрещён.
Ответив деловито, охранник вытащил из часовни табличку. На ней было написано: «Closed to Visitors». Посторонним вход воспрещён.
— Но ведь хор Кингс-колледжа только что вошёл?
— Да, потому что хор арендовал помещение. Приходите снова завтра в часы работы.
— О, нельзя. Мне надо войти.
— А, вы из числа причастных?
На вопрос охранника я яростно замотала головой.
— Кембридж — это святыня для исследователей, исследователями созданная и исследователям принадлежащая.
— Что?
— Я студентка, исследующая истоки человеческого желания и общественное давление на основе теорий Фуко и Джудит Батлер.
Охранник часто заморгал, глядя на меня.
Неужели он уже почувствовал глубину моих знаний? Вот он, Кембридж — даже охранники здесь не простые.
— Следовательно, я не посторонняя.
— Что? Что вы сказали?
Я распрямилась, до этого стоя в полусогнутом положении. И достала из кармана толстовки аккуратно сложенную квитанцию об исследовательской стипендии. После получения я так ею гордилась, что носила с собой каждый день.
— Это квитанция об исследовательской стипендии, выданной учебным заведением. Уступите мне дорогу. Я исследователь, признанный Кембриджем. Всё — ради развития человеческого знания. Если вы сегодня проявите ко мне снисхождение, потомки навеки запомнят вас как прозорливого охранника.
— Ха, опять студент с психозом…
Охранник со вздохом уступил дорогу. И добавил:
— Что ж, я всё равно в следующем месяце выхожу на пенсию.
Богиня судьбы мне улыбается! Я отвесила ему низкий поклон.
— Спасибо, сударь. Нынешнее человечество спасено вашими руками.
Входя в часовню, я показала охраннику большой палец. Он лишь горько усмехнулся.