Десять минут пешком вдоль реки Кэм.
Мы пришли к фастфуду, на вывеске которого красовалось приветливое лицо старика.
Было девять вечера — время неопределённое, идти было некуда.
— В такое время фастфуд — это антисанитария.
С тех пор как мы решили пойти в фастфуд, лицо Элиаса оставалось неизменно искажённым.
Теодор прищёлкнул языком, взял меня за запястье и пошёл на шаг впереди. И открыл дверь. Я замялась, впервые столкнувшись с таким обращением как с принцессой.
— Заходи.
Теодор, усмехнувшись при виде меня такой, кивком показал, чтобы я поторопилась.
— Спасибо.
Я поднялась по ступенькам — и увидела лицо Элиаса.
Он стоял, глядя на дверь, словно не собирался входить.
— Элиас, почему вы стоите?
— Немного спокойнее стало.
— Что?
— Эта точка в феврале прошлого года получила отличную оценку в санитарной проверке.
Теодор, державший дверь, коротко вздохнул и первым зашёл внутрь.
Перед заказом через киоск Элиас достал из кармана смокинга антибактериальные салфетки и протёр сначала сам аппарат.
То же было и перед тем, как сесть. Он велел мне подождать и тщательно протёр и сиденье, и спинку стула, на который я собиралась сесть.
Протерев и свой стул, Элиас на миг взглянул на Теодора, ждавшего очереди. Потом отвернулся и сразу уселся на своё место.
— Что это? А мой стул почему не протёр?
Элиас не ответил. Просто молча смотрел на меня, сидевшую рядом.
Вскоре пришло уведомление о готовности заказа.
— Я схожу.
Теодор быстро встал и опустил на стол поднос с едой.
На подносе был только мой чикенбургер и ведёрко курицы, которое заказал Теодор. Элиас взглянул на Теодора, и тот сразу перевёл взгляд на меня.
— Приятного аппетита, философский.
Едва Элиас вернулся со своим кофе и сел, как Теодор перешёл к делу.
— Что у вас вообще произошло? Я слышал, что вы прикасались друг к другу.
С чего начать и где закончить?
Я украдкой повернула голову к Элиасу. И встретилась с ним взглядом.
— Я могу рассказать. А вы, Чон Саран?
Решившись, я выложила Теодору всё, до мелочей. Выслушав историю от начала до конца, он расхохотался так, что зал задрожал.
— То есть, если подытожить: тебе, Элиас, нужно было найти причину эрекции, а тебе, философский, — почувствовать желание. И что за эксперимент вы ставили?
— Эксперимент по дискурсивной деконструкции через телесное доказательство.
— Разве это не то же самое, что просто переспать?
— Секса не было. До настоящего проникновения дело не дошло.
Теодор провёл рукой по лицу. Уголки губ по-прежнему ползли вверх от любопытства.
— Философский, ты меня в могилу сведёшь, честное слово.
«They’re going to be the death of me».
Это было идиоматическое выражение. По-корейски что-то вроде «Ну и задаст же мне этот ребёнок жару». Мама часто мне это говорила.
Я родилась учёным. Просто способ учёбы, где надо цепляться за понятия и зубрёжку, мне не подходил.
Когда в школе для одарённых я впервые узнала закон Ома, меня захватил «ток». Я попыталась сунуть палочки для еды в розетку, чтобы испытать ток, — и попалась.
Мама, дубасившая меня по спине, как по барабану, и тогда сказала: «Ты с ума сошла, жить надоело?! Ну и задашь же ты мне жару!»
Если автомат сработает как надо, я бы не умерла. Но сказать это значило получить ещё больше, так что я промолчала.
Так или иначе, Теодор, похоже, чувствовал то же, что тогда мама.
— И что, Элиас, после того эксперимента ты всё время вспоминал тот день и не мог учиться? А смокинг сегодня зачем? Формальность?
— Да. Я собираюсь предложить Чон Саран продолжить эксперимент. Когда просишь женщину о прикосновениях, нужно соблюдать соответствующие формальности. Это вежливость.
— Что?
Теодор усмехнулся. Элиас, не обращая внимания, продолжал настаивать.
— Традиционно, делая женщине предложение руки и сердца или предлагая важное обещание, надевают костюм. Это выражение уважения. Я решил, что моё сегодняшнее предложение Чон Саран должно нести в себе столько же уважения, сколько смокинг.
— В наше-то время…
Теодор, качая головой, глотнул колы и заложил руки за голову.
Сидевший с прямой спиной и молча смотревший на Элиаса, он вдруг прищурился. Достал из своего ведёрка куриную ножку и положил передо мной.
— Философский, говорят, корейцы любят куриные ножки. Ты тоже?
— А, да. Я тоже люблю ножки. Спасибо.
Я аккуратно обглодала ножку, которую дал Теодор. Он молча смотрел, как я ем, и наконец заговорил.
— Сказать, что это за чувство, которое вы испытываете?
Я положила отделённый хрящик на поднос и энергично кивнула.
— То, что вы сейчас чувствуете, — не желание. И уж точно не романтическая симпатия.
— Тогда что?
— Эффект Зейгарник. Знаешь такой?
Эффект Зейгарник — это теория экспериментальной психологии, сформулированная Блюмой Зейгарник.
Она возникла из наблюдения: официанты запоминают названия заказанных блюд, но не помнят названия поданных.
Иначе говоря, человек лучше помнит и больше переживает о незавершённом, чем о завершённом.
То есть Теодор говорил, что Элиас и я думаем друг о друге все эти дни потому, что не довели эти отношения до конца.
— Теодор, ты хочешь сказать, что нам с Чон Саран нужно попробовать проникновение?
Элиас сказал это прямо, без обиняков. Пока я заливалась краской, Теодор поспешно замахал руками.
— Нет, нет, нет. Почему мысли сразу туда прыгают?
— Тогда что?
— Я не о том. Ты, Элиас, человек, который всё решает математически. Так ведь?
Элиас кивнул. На его нахмуренном лбу читалось недовольство.
— Ты говорил, что почувствовал телесную аномалию при виде философского — это необъяснимая переменная в твоей жизни? Вот и формулы писал.
— Несколько утрированно, но не неправда.
— Раз эту переменную не удалось математически идеально решить, завершённости нет — и ты зацикливаешься на существовании по имени Чон Саран.
— Хм.
— Потому что ты из тех, кому нужно всё доказать математически, иначе не успокоишься.
Элиас задумался. Теперь Теодор повернул голову ко мне.
— А ты, философский, в ещё более серьёзном положении.
— А? В чём?
Стрела внезапно вернулась ко мне. Я вздрогнула, перестав грызть курицу.
— Суть твоей работы, если сжать, — желание создаётся социальным престижем.
— Нет. Это слишком большое упрощение, я не то имела в виду…
— Ладно, ладно. Но если сжать — так ведь?
Теодор, произнося «сжать (summarize)», пошевелил двумя пальцами каждой руки. Издевательский жест.
— …Да.
— Ты, по собственному утверждению, бессознательно подчинилась социальному престижу. Авторитету рода Монтегю, внешности этого парня, чести в университете и хоре — всему этому.
— Я?
— Сейчас у тебя сильный стресс из-за выпускной работы. Тебе тоже нужно было убежище. Им стал Элиас, у которого в избытке капитал и слава. Может, то, что ты почувствовала в тот день, — не желание. В доказательство… да. Вы двое вообще разговаривали?
И правда, до сих пор с Элиасом не только глубокого разговора — даже толком не знакомились. Всё, что я о нём знала, было результатами поиска.
По словам Теодора, я на собственном теле доказала стройность своей работы.
Действительно, я подошла к Элиасу потому, что он — человек с социально признанным сексуальным означающим. Ведь это условие для того, чтобы стать музой.
Следовало бы радоваться, что направление работы верно. Но почему-то…
— Ну как? Я прав?
Теодор, молча смотревший на меня, не находящую ответа, протянул через стол длинную руку.
— Философский. Ты и Элиас друг для друга — как куриная шкурка, которую мы только что съели. Сладкий стимул для языка, но для здоровья бесполезный.
Идеальный контратака.
Лицо вспыхнуло.
— …Вот оно что.
Прежде всего, Кант говорил: не превращай другого в средство. Став учёным, я забыла эту базовую этику.
— Надо же было совершить такую элементарную ошибку.
Тут Элиас, что-то строчивший себе под нос, пробормотал. Взгляды Теодора и мой обратились к нему.
— Что ты там пишешь с самого начала?
Теодор взял салфетку, которую Элиас держал. Я повернула голову и посмотрела на неё.
[J(t) = {lim(h → 0) [f(t + h) - f(t)] / h} / 0 + ∫(Theodore × Anger) dx]
То, что писал Элиас, было формулой неясного происхождения.
— Делишь ноль на ноль? Элиас, это неверно…
Элиас хлопнул по моей руке, тянувшейся принять салфетку от Теодора.
Словно кот, стащивший рыбу, он мгновенно выхватил салфетку из рук Теодора и сунул её в карман смокинга.
Белое лицо залилось краской, взгляд отводил — видимо, стыдился неверной формулы.