Руки Элиаса сжали меня за бока. Ширина его сомкнутых ладоней была почти равна моей талии.
— П-прекратите… Что вы…
Я в испуге повернула голову — и в тот же миг тело, будто лист бумаги, взметнулось и рывком подало́сь вперёд. Я, едва державшаяся у него на коленях, в одно мгновение оказалась у него в объятиях.
— Этот запах.
Элиас пробормотал что-то по-английски, не по-корейски.
— Что? Какой запах… Я же мылась.
— Всё время о нём думал.
Он ведь всего лишь собирался провести эксперимент. Но Элиас, похоже, возбудился так, что уже не мог себя сдерживать.
Его дыхание на шее было нестерпимо горячим, а его очертания, ощущавшиеся через ягодицы, стали размером с третье бедро.
Тело Элиаса менялось каждую секунду, как пейзаж за окном на шоссе. Так и до секса недалеко — со скоростью ночного такси.
Быстро и горячо.
— Ха, х-х…
Рука Элиаса смяла мою левую грудь. Сквозь стиснутые зубы вырвался прерывистый вздох.
— Элиас. Если вы так трогаете это место…
По всему телу прошла горячая волна.
Покалывающий зуд поднимался вдоль каждого позвонка. Ноги, охваченные нетерпением, дрожали.
Ощущение было совершенно непривычным. До того, что перехватывало дыхание.
— Хватит, хватит…
— Правда? Правда хватит?
Элиас просто проглотил мою мольбу. В голове помутилось, и одновременно всплыл вопрос.
Действительно ли я хочу прекратить, как он говорит?
Элиас опустил руку и обхватил мою талию. Одновременно хватка, терзавшая левую грудь, стала сильнее.
— Ха… Саран.
Он позвал меня по имени. Свято-ясный голос исчез — теперь он был хриплым, как наждак.
— Я так хотел прикоснуться. С того самого дня, всё время.
— Прикоснуться… к моей груди?
— Да. С тех пор, как вы этим передо мной похвастались.
Больше он не говорил — руки заработали. Между его белыми пальцами грудь мялась, как глина.
Элиас, уткнувшийся носом мне в шею, теперь принялся сосать её, будто собираясь съесть.
— Х-х, а-ах…
От звуков, откровенно бьющих по ушам, и от прикосновения его губ вырвался стон. Кошачий, тягучий вой, который, как я считала, никогда не вырвется из моего рта.
— Такие стоны — это выученное…
«Наверное», — хотела я сказать, но договорить не дал очередной стон.
Мысли становились всё тупее. Похоже, с Элиасом было то же самое.
— Как песня, ваш голос.
— А?
Прошло всего несколько дней, но Элиас, которого я знала, владел и английским, и корейским почти в совершенстве. Не только грамматикой — интонацией, тембром.
Но сейчас из его рта выходило нечто ближе к восклицаниям, чем к словам.
— Не знаю, просто ваш голос красив.
Просто набор слов.
Рука Элиаса, обнимавшая талию, снова пришла в движение.
— А-ах… А!
— Тише, тише. Саран.
Возбуждённый, он стал ещё смелее.
Я повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. На белках вспухли красные прожилки.
Да, с самого момента, как задумали этот дурацкий эксперимент, соединение было неизбежной судьбой. Это надо принять — чего же я медлю?
Я прикусила нижнюю губу.
Да, судьба. Коль пришла — приходи. Я прежде всего учёный, а потом уже человек.
И только я так собралась с духом — или это была нетерпеливость?
Элиас начал подбрасывать бедро. Моё тело, приподнимаясь, закачалось, будто меня посадили на массажное кресло.
— Не могу терпеть…
С его сдавленными словами рука, до этого терзавшая тело то тут, то там, теперь подхватила меня под ноги и приподняла.
Сила была огромная. Вжух. В один миг центр тяжести моего тела перевернулся сверху вниз.
Я оказалась лежащей животом на столе. Клавиши коснулись лба, и ноутбук пискнул системным звуком.
— …Так что терпеть я не буду.
Одежда слетела в один миг.
— Что вы делаете!
От неожиданного раздевания я страшно растерялась. Только собралась возмутиться — как его горячее дыхание коснулось моего тела.
— А-ах, а!
— Сладкая, Чон Саран. Вы такая сладкая.
Элиас осипшим голосом, будто заклинание, повторял то, что чувствовал.
Казалось, рассудок вот-вот помутится. Я поспешно подтянула ягодицы к телу.
— Элиас, погодите. А?..
— Не хотите? Правда? Прекратить? А «погодите» — это сколько?
Элиас облизнул губы языком, и его глаза начали беспокойно метаться из стороны в сторону.
— Чон Саран, тогда и это нельзя?
Элиас расстегнул пряжку брюк.
Хлоп — брюки упали на пол, и перед глазами развернулось ошеломляющее зрелище.
— Видите? У меня впервые. Чтобы так выросло.
О, где же я это видел.
— А, та штука в папиной машине…
Это был автомобильный огнетушитель. Не человеческое тело.
В день, когда Элиас пришёл в общежитие, он говорил, что мучается из-за эрекции.
Честно говоря, тогда я думала, что он просто ищет повод приставать. Но увидев воочию, я поняла его мучения.
Рост Элиаса, наверное, около 190 см. Длина «огнетушителя» посередине на глаз превышала 20 см.
Объём крови обычного мужчины — 5 л, при эрекции в кавернозные тела приливает 130–150 мл.
Даже с поправкой на высокий рост Элиаса можно было предположить: чтобы поднять этот размер, вдвое-втрое превышающий средний, вся кровь организма ушла туда.
Если при каждой эрекции тело доходит до такого состояния, то, как он и говорил, он действительно ничего не мог делать. И падение словарного запаса, должно быть, оттого, что мозгу не хватает крови.
— …Слишком большой, не нравится?
Тихо спросил Элиас. Я, наблюдавшая за этим, как за исследовательским материалом, вдруг опомнилась.
— Нет, нет. Это не вопрос «нравится — не нравится»… Элиас, у вас анемия не начнётся? Вы сейчас не в своём уме, да?
Едва я закончила вопрос, Элиас захихикал, запрокинув голову. Странное сочетание этого смеха и обнажённого низа напоминало какой-то фильм Хичкока.
— Да, верно. Сейчас мои вычислительные способности почти полностью отданы на поддержание этого объёма.
Прекратив смеяться, Элиас приблизился вплотную.
— Чон Саран, сейчас я… не могу думать ни о чём, кроме инстинкта — анализировать вас, трогать, поглощать.
Внизу живота появилось тяжёлое давление.
— Позвольте, Чон Саран. Войти в вас. Я хочу совпасть с вами.
С этими словами он схватил меня за бёдра и притянул на стол.
Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Хотя я делала вид, что всё в порядке, тело не переставало дрожать от страха.
Увидев это, Элиас дрогнул.
— …Простите.
Плечи Элиаса поникли. Отступив на шаг, он подобрал с пола брюки и натянул их.
Вид у него был совершенно подавленный. Поникшая спина вызывала жалость. Настолько, что недавний страх казался напрасным.
— И как вы собираетесь это унять?
— …Через несколько часов пройдёт.
— Ведь больно.
— Что ж, так и есть.
Элиас горько усмехнулся.
Пусть это и запоздало, но он был очень красив. Тонкие черты, идеально симметричное лицо. Стеклянные глаза и ресницы над ними — каждая ресничка была тонкой.
Неужели я поддалась этой внешности?
Будто зачарованная, я поднялась со стола и медленно подошла к нему. И осыпала его поцелуями.
— Х-х, ха.
Брюки, которые он держал, свалились на пол. Элиас издал стон.
Его лицо, из которого один за другим вырывались хриплые стоны, искажалось. И спустя какое-то время.
— А, у-ух…
Послышался липкий звук. Похоже, его телесная мука наконец разрешилась.
В комнате остались только тяжёлое дыхание, ещё не остывшее от жара. Элиас, несколько раз сглотнув сухую слюну, сконфуженно взял салфетки.
— …Такой опыт у меня впервые. Спасибо.
«Спасибо»? Разве в таких случаях говорят «спасибо»? Было до того неловко, что я, не зная, куда себя деть, сказала ему:
— Рада, что вам было впечатляюще. Тогда, Элиас, теперь можете идти.
— Что? Вот так?
— Да, я хочу побыть одна. Так что просто идите.
* * *
[Чтобы стать счастливой? Не забывай о «после»!]
Это было эссе, которое я нашла, когда изучала, что такое секс.
Там говорилось, что главный фактор, определяющий удовлетворённость отношениями, — это «после», то есть прикосновения после секса, забота друг о друге.
А что такое правильное «после»?
По крайней мере, последняя фраза, которую я бросила Элиасу, к этой категории не относилась.
«I’d like to be alone. Just go.» (Я хочу побыть одна. Просто уходи.)
Just go. От моих слов, равносильных изгнанию, потрясённый Элиас неловко поднялся.
Отвернулся, повернулся боком, едва снова встал передо мной — и подобрал с пола свои брюки.
Выходя из комнаты, он шёл с поникшими плечами, совсем не так, как обычно — с прямой спиной.
В опустевшей комнате.
Я уселась на стул у стола, будто рухнув, и мысленно прокрутила его уходящую спину.
— …Не мокрый пёс ведь.
Я снова поднялась. И подошла к окну.
С наступлением ночи Эммануил-колледж делился на пространство света и пространство тьмы. То же было и у моего окна.
Он как раз проходил под фонарём — последним островком света.
В его спине по-прежнему не чувствовалось ни малейшей энергии.
— Теперь всё, наверное, кончено?
Если бы мне сказали такое сразу после близости, я бы, наверное, больше никогда не стала смотреть на этого человека.
Во рту было горько. Оставив сожаление позади, я взялась за штору.
И тут.
Он, уже ступивший в темноту, повернул голову ко мне.
— Ах.
Встретившись взглядом с Элиасом, я тут же спряталась за стену.
— …Не заметил ведь?
Накатил стыд. Почему рядом с этим человеком я постоянно испытываю это чувство? Может, это и есть злой рок?
Глубоко вздохнув, я взялась за подоконник и осторожно приподнялась.
Элиас всё ещё смотрел вверх на моё окно. Будто ждал меня.
Я отвернулась от его взгляда и задёрнула штору. Не хотела видеть. Всё было стыдно.