Охранник отодвинул верёвочное ограждение.
Позади послышалось цоканье языком, но это было неважно.
Дорога вела только вперёд. В этот миг имело значение лишь одно — встретиться с тем самым золотоволосым, который, возможно, станет моей музой.
Я подошла к внутренним дверям, соединявшим главный зал с часовней. Изнутри донёсся низкий мужской голос. Слов было не разобрать, но это точно было пение.
Похоже, пел он один — или дело в устройстве здания? Голос был настолько мощным, что, казалось, дрожали мраморный пол и потолок часовни.
Я толкнула дверь что было сил. Тяжёлые створки подались, и слова песни ворвались мне в уши. Певец с голосом, прекрасным до святости, был не кто иной, как тот золотоволосый.
«In dulci jubilo, now sing with hearts aglow»¹.
Ах, вот почему человечество до сих пор ненасытно пожирало религию?
Золотоволосый пел соло. При взгляде на него мозг на миг замер.
В сумрачном сиянии витражей его золотые волосы отливали красным.
Ресницы были такими длинными, что бросали тень на белые щёки. От свечей и закатного света лицо покрылось тенями, но кожа была гладкой, без единой царапины.
Я глубоко втянула воздух.
«O Jesu parvule, for Thee I long always. Comfort my hearts blindness, O puer optime»².
Глаза у меня видели прекрасно, но чувствовала я себя ослепшей.
Я пробиралась вперёд, ощупью находя дорогу между деревянными скамьями, тянувшимися к хоровому возвышению. Его голос становился всё отчётливее.
«O Patris caritas, O nati lenitas. Deeply were we stained, Per nostra crimina. But Thou for us has gained»³.
Усевшись на переднюю скамью, я заворожённо подняла глаза на мужчину. Поверх его ясного голоса уже накладывались нежные голоса юных певчих.
Это была фантастическая гармония. Казалось, вот-вот — и я поверю, что это рай.
Я вдруг поняла, что дышу осторожно. От множества свечей воздух стал разрежённым? Или дело в том, что потолок такой высокий?
— Синий…
Услышал ли он меня? Он поднял взгляд от нот. Его глаза были до невозможности яркого синего цвета. Как яростно полыхающее море.
Заметив, как я отражаюсь в его глазах, я поспешно сдвинула колени. Мне стало неловко за то, как некрасиво я сижу, раздвинув ноги.
«In Nova Cantica And there the bells are ringing, In regis curia. O that we were there, O that we were there. O, that we were there»⁴.
Зал, наполнявшийся звуком без единого инструмента, разом стих. Едва песня закончилась, как золотоволосый нахмурился.
Он бросил ноты — почти швырнул. Достал что-то из-под возвышения и сразу спустился вниз.
Шаги были отчётливо слышны. Широкие шаги — длинные ноги золотоволосого шли прямо ко мне.
— 你好. 抱歉打扰你, 但你身上有一股类似猪粪的气味⁵.
Прежде чем я успела хоть как-то отреагировать, из его рта полилась чужеродная речь. Отчётливый китайский, будто из какого-то фильма.
Неужели он сейчас, приняв меня за азиатку, заговорил по-китайски? Здесь, в Кембридже, где собираются люди со всего мира, при наличии общего английского?
Я вытаращила глаза от неожиданной расовой дискриминации. Золотоволосый раздражённо нахмурился и снова открыл рот.
— 今晩は. 失礼ですが, あなたから豚の糞に近い匂いがします⁶.
Теперь это был японский. Благодаря тому, что я любила смотреть японское аниме, некоторые слова я разобрала.
Бута, кусо, ниёй.
Значит — свинья, дерьмо, запах. Общий смысл ускользал, но то, что он говорил крайне оскорбительные вещи, было ясно.
— Что вы сказали?
Терпеть дальше было нельзя. Ответив ему по-английски, я увидела, как его брови разгладились.
— А, как хорошо. Вы говорите по-английски.
— Что это значит? Вы решили, что раз азиатка, то английского не знаю?
— Нет. Официальной статистики у меня нет, но по личному опыту доля туристов, не говорящих по-английски, была весьма высока, так что я проявил своего рода заботу.
От его слов у меня загудело в голове. Я что, похожа на туристку? Разве я хожу с камерой наперевес и фотографирую гидранты?
— Я здесь студентка.
— А, вот как? Прошу прощения, но, судя по вашему уровню гигиены, я принял вас за кого-то другого — назвать вас студенткой того же учебного заведения язык не повернулся. Простите, что оценивал по своим меркам.
Золотоволосый извинился чрезвычайно вежливо, употребив «apologize for», а не «sorry». Наговорил оскорблений — и только теперь.
Губы сами собой скривились. Он же, будто вовсе не замечая моего выражения лица, продолжал. Взгляд его по-прежнему смотрел на меня сверху вниз.
— Кажется, взаимопонимание не сложилось, поэтому повторю то, что говорил по-китайски и по-японски.
— …
— Здравствуйте. От вас пахнет чем-то похожим на свиной навоз. Предположу, что это смесь сильных восстановительных молекул вроде метилмеркаптана с прогорклым запахом кислот ряда бутировой и валериановой. Прошу прощения за личный вопрос, но вы давно не мылись?
Это была чистая правда.
За последние три недели я не написала ни строчки. Из-за этого впала в идеальный затвор.
Кроме чтения книг, необходимых для работы, и минимальной деятельности для выживания, я не делала ничего.
Душ тоже относился к этому «ничего». От того, что помоюсь, текст ведь не напишется.
Хотелось спросить его: «В моём положении вы бы стали мыться?»
Думать такие жалкие мысли. Разве это не апелляция к эмоциям без капли логики? Я стиснула губы, проглатывая слова.
Мужчина чётко обозначил свои критерии. Значит, отвечать нужно соразмерной логикой — это же азбучная истина.
Но сколько я ни ломала голову, всплывали лишь жалобы на несправедливость.
Будущий великий учёный обязан признавать то, что следует признать. Этот мужчина сильнее меня. Если противник превосходит, ему нужно оказывать соразмерное уважение. Такова позиция учащегося.
Сдерживая подступающую обиду, я стала загибать пальцы один за другим. Чтобы вспомнить, когда мылась в последний раз.
Ах, далёко.
— Угх.
Тут сверху раздался звук, будто кого-то замутило. Я подняла голову — золотоволосый зажимал себе рот. Зрачки его яростно дрожали, взгляд мутнел.
Неужели мой запах настолько противен? Я же милашка!
В голове стало бело. А, вот это и есть чувство стыда?
— Сейчас наш хор репетирует к концерту в конце года. Для меня это довольно важное событие, но из-за вашего зловония концентрация сильно падает. Прошу прощения, но не могли бы вы покинуть часовню?
— Я же всего три дня не мылась?
Я промямлила ложь. Просто не помнила, сколько на самом деле. Золотоволосый, будто не желая ничего слушать, прикрыл нос краем облачения.
— Прошу вас, умоляю.
И указал свободной рукой на внутренние двери часовни. Я поднялась и поплелась к выходу.
Мне ведь нужно было почувствовать желание. Я же пришла сюда, чтобы сделать того мужчину объектом исследования, — почему всё так обернулось?
От обиды ноги не шли. Я остановилась у дверей и обернулась. Золотоволосый распылял во все стороны принесённый спрей и протирал место, где я сидела.
Может, вернуться и возразить? Тогда я смогу использовать его как объект исследования?
И что мне сказать? Я топталась на месте, не в силах сделать шаг, — и тут с возвышения спустился дирижёр.
Подошедший ко мне дирижёр загородил обзор своим толстым брюхом.
— Извини, но во время репетиции хора посторонним вход воспрещён. Не выйдешь из часовни?
Дирижёр не выглядел как человек из университета. Скорее всего, он был из числа членов Кингс-колледжа или из церкви Святой Марии в Кембридже.
В Кембридже существуют частные фонды — колледжи, к которым приписаны студенты.
Власть этих колледжей огромна: даже успешно завершив курс, можно не получить диплом, если возникнет конфликт с колледжем.
— Ха-а…
Даже я, гений, чьё имя будут вспоминать и в двадцать третьем веке, боялась людей из колледжа. Пришлось покинуть часовню.
Небо, ещё недавно залитое закатом, уже погрузилось в ночь и стало сумрачным.
До сдачи работы 93,4 дня. Мой великий план дал серьёзную трещину.
Сноски:
1. «In dulci jubilo» — старинная рождественская песня (немецко-латинский макаронический гимн). Приведён оригинальный текст.
2. «O Jesu parvule…» — продолжение гимна.
3. «O Patris caritas…» — продолжение гимна.
4. «In Nova Cantica…» — продолжение гимна.