Место и время проведения остались без изменений.
В течение нескольких часов все чётко выполняли свои задачи.
Ли Ши к этому моменту уже подробно изложил и наглядно продемонстрировал всё, что обнаружил в Гнезде.
Господин Ямамото, выслушав отчёт, не скрывал восхищения: он с гордостью отмечал, как скрупулёзно и системно ученик оформил данные.
Опираясь на эти сведения, команда исследователей пыталась выработать обоснованную рабочую модель: сперва сформулировать рабочую цель, а после выстроить чёткий план дальнейших изысканий с распределением задач между участниками.
Постепенно к обсуждению подключались другие учёные.
В воздухе повисла атмосфера напряжённого интеллектуального поиска: коллеги оживлённо выдвигали гипотезы, предлагали методы углублённого анализа и спорили о способах получения более детальных сведений.
Некоторые предлагали задействовать весь арсенал диагностических инструментов для всестороннего сканирования локации. Другие, напротив, считали стратегически верным сосредоточить ресурсы на изучении основного объекта, временно заморозив второстепенные направления исследований.
В стороне от кипевшей дискуссии, словно за невидимой границей, стоял господин Крис — молчаливый и отчуждённый. Он никак не мог смириться с тем, что данные, собранные обычным стажёром и зафиксированные в планшете, оказались не просто полезными — они задали новый импульс всему проекту. Сжав губы в тонкую линию, он сверлил Ли Ши неприязненным взглядом. Юноша спиной ощутил этот тяжёлый взор и невольно покрылся мурашками.
«Такими темпами он действительно во мне дыру проделает… — подумал Ли Ши. — Я же не виноват, что ты недооценивал мои способности и теперь не можешь принять мой успех».
Он твёрдо знал: у него есть потенциал стать доктором высших наук — возможно, следующим в очереди на это звание.
Но если Крис был лишь раздражающим фактором, то существовала фигура куда более весомая — Херувим.
Тот стоял чуть поодаль, в окружении нескольких военных, и неотрывно наблюдал за Ли Ши. Его взгляд не пылал открытой враждебностью, но излучал такую холодную, расчётливую энергию, что юношу пробирала дрожь — словно его внезапно перенесли на ледяной арктический шельф.
В этом взгляде читалась не просто настороженность, а холодный анализ: будто Херувим мысленно раскладывал Ли Ши на составляющие, оценивал его как потенциальный ресурс или угрозу.
Ли Ши понимал: в ближайшие дни расслабиться не получится. Тревожное ощущение слежки и подспудного давления будет сопровождать его круглосуточно.
Беспокойство нарастало, создавая внутри странный диссонанс — будто он балансировал на грани двух состояний: с одной стороны, воодушевление от признания наставника, с другой — леденящий страх перед пристальным вниманием двух мужчин.
Эта атмосфера «горячо‑холодно» выматывала, постепенно истощая силы, но Ли Ши стиснул зубы: он был готов выдержать испытание — ради науки.
Как на зло, на этот раз воздействие оказалось не только визуальным и слуховым — тело пронзило странное, текучее ощущение. Будто под кожей, вдоль вен и аорт, скользнуло что‑то чужеродное: не боль, а мерзкое шевеление, будто внутри зашевелился невидимый паразит.
Ли Ши мгновенно покрылся холодным потом. Горло стянуло спазмом — страх, колючий, как клубок иголок, подкатил к глотке, отдаваясь неприятным покалыванием в животе.
«Ч‑что это?..» — мысленно выдохнул юноша, с ужасом разглядывая свои руки. Он торопливо закатал рукава, вглядываясь в кожу: не вздулись ли вены, не проступили ли под ней странные узоры?
«Не просто галлюцинация — у неё есть физиологический маркер, — понял Ли Ши с леденящей ясностью. — Вероятно я ошибся насчёт «Медузы», поспешно отнеся её к категории пассивно‑безопасных и не учтя латентного воздействия! А если она внедрила в организм неизвестный агент — медленно, как наноробот, перепрограммируя клетки?»
Нейронная активность зашкаливала: мысли сталкивались, разлетались, не успевая оформиться.
Земля под ногами дрожала, будто сейсмодатчик зафиксировал подземные толчки. Образы перед глазами поплыли, теряя форму: люди, палатки, деревья — всё сливалось в мутную мозаику, где реальность и галлюцинация переплетались в неразделимом единстве.
Пока доктор Ямамото увлечённо спорил с коллегами — голос звучал бодро, жесты были энергичны, — а господин Крис деловито вклинивался в разговор с точными замечаниями, Ли Ши оставался невидимкой в этой картине всеобщего оживления. Никто не заметил, как кровь отхлынула от его лица, как пальцы непроизвольно сжались и разжались, выдавая внутреннее напряжение, а дыхание стало прерывистым.
Юноша сглотнул и, стараясь говорить ровно, произнёс:
– Мне н-нужно отлучиться…
Фраза повисла в воздухе, постепенно растворяясь в пространстве.
Он двинулся к дальним палаткам, почти не чувствуя ног. Каждый шаг давался с усилием, будто воздух сгустился, сопротивляясь его движению.
Оказавшись за палаткой, вдали от чужих глаз, Ли Ши согнулся пополам.
Желудок скрутило спазмом, и его вырвало — на землю выплеснулась вязкая, мерцающая слизь, точь‑в‑точь как содержимое «Медузы».
Не сон, не галлюцинация. Реальность. Холодная, липкая, пугающая.
Ли Ши опустился на колени, дрожа всем телом. Мелкая судорога шла откуда‑то изнутри, будто сама структура тела нарушилась, поддаваясь неизвестному воздействию. Он провёл ладонью по лбу — пальцы остались влажными от пота. В груди сжималось, дыхание участилось, стало трудно вдохнуть.
–К‑как м‑мне от этого избавиться? – прошептал он, задыхаясь. Голос вздрагивал, накатывая волнами, а слова, теряя цельность, распадались на отдельные слоги.
Спазм вернулся — его снова вывернуло. На земле лежал тот же биолюминесцентный сгусток, слабо мерцающий в зелёной траве.
Подступила более выраженная стадия странных ощущений.
Ли Ши с трудом разомкнул веки, но вместо привычного тёмного пейзажа перед ним разверзся вихрь неясных образов, врывающийся в сознание с болезненной резкостью — словно визуальные галлюцинации прорывались сквозь барьер восприятия.
Сначала возникла молекулярная структура: хаотичное сплетение атомов и химических связей, пульсирующее в такт ударам сердца. Конфигурация дрожала, множилась, распадалась на фрагменты и тут же рекомбинировала, будто насмехаясь над попыткой уловить её логику.
Затем картина сменилась: перед внутренним взором всплыли вязкие массы с извивающимися щупальцами, покрытыми мерцающей биолюминесцентной слизью. Они колыхались, переплетались, тянулись куда‑то в пространстве без ориентиров — бесформенные, лишённые глаз и узнаваемых очертаний. От этого бесконечного движения подступала тошнота, будто вестибулярный аппарат отказывался принимать реальность.
Звуки вторгались в сознание, словно острые осколки: скрежет металла, будто ржавые пилы вгрызались в череп изнутри; сухой шорох — словно мелкие камушки тёрлись друг о друга где‑то за висками; влажный хруст, напоминающий звук ломающихся тонких веточек, только более органичный, — будто рвалась упругая ткань, сопротивляясь разрыву.
Эти акустические феномены не имели внешнего источника: они рождались прямо в голове, усиливая ощущение диссоциации реальности.
Запахи накатывали волнами, смешиваясь в удушливый коктейль: сперва — запах прелой травы и влажной земли, густой и насыщенный, будто Ли Ши полз по лесной подстилке; затем — металлический привкус крови, резкий запах собственных выделений: пота, слюны, чего‑то ещё, вязкого и холодного; поверх всего — сладковатая вонь разлагающейся органики, перебиваемая морозными полутонами мерцающей слизи, будто она стекала по невидимым поверхностям, оставляя липкие следы в воздухе.
Ощущения становились всё более навязчивыми.
Ли Ши почувствовал, как на руках и спине медленно, почти незаметно, начинали расти тонкие отростки — гладкие, эластичные, напоминающие щупальца моллюска. Они шевелились, реагируя на невидимые биоэлектрические токи, вызывая мурашки, бегущие вдоль позвоночника.
Мышцы то и дело сокращались — неконтролируемые, резкие спазмы дёргали конечности, выгибали спину дугой.
Под кожей скользило что‑то невесомое, будто тысячи микроскопических лапок пробегали по плечам, спине, шее...
Влажные прикосновения преследовали: то холодные капли скатывались по виску, то влажные стебли травы обвивали лодыжки, то липкая слизь прилипала к запястьям, пытаясь проникнуть под эпидермис.
Он попытался вдохнуть глубже, но воздух казался густым, перенасыщенным всеми этими запахами, звуками, образами — будто атмосфера превратилась в тягучую среду, сопротивляющуюся дыханию.
Мир вокруг дрожал, пульсировал, распадался на фрагменты и собирался заново в немыслимых сочетаниях.
Ли Ши закрыл глаза, надеясь избавиться от этого кошмара, но образы лишь стали ярче, звуки — громче, ощущения — острее.
Организм, перегруженный сенсорным хаосом, не выдержал: волна спазмов прокатилась по телу, и Ли Ши изверг из себя последний желеобразный сгусток.
Наступила тишина — долгожданная, желанная, успокаивающая.
Но покой длился недолго.
Из абсолютного безмолвия вдруг прорвался голос Херувима — холодный, но с едва уловимой модуляцией любопытства, будто учёный фиксировал непредсказуемую реакцию в ходе эксперимента:
– И что же на сей раз? – интонация оставалась бесстрастной, полностью деэмоционализированной, словно речь шла о тривиальной аномалии.
Ли Ши вновь оказался перед ним — но отнюдь не в состоянии, соответствующем физиологической норме здорового человека.
Его тело всё ещё конвульсивно содрогалось от пережитого калейдоскопа сенсорных перегрузок, дыхательный ритм оставался прерывистым, а кожа покрылась вязким слоем испарины.
Это зрелище, очевидно, лишь усугубляло и без того гнетущую атмосферу.
Юноша отчётливо осознавал абсурдность любых попыток симуляции нормальности.
Перед тем, кто в одно мгновение мог лишить его жизни, выглядеть «в норме» было попросту невозможно — физиологические маркеры дистресса слишком явно демонстрировали его состояние.
Он медленно, с волевым усилием поднял взгляд на Хёна Мина.
Тот стоял неподалёку — за соседней палаткой, — и невозмутимо сканировал стажёра сверху вниз. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но в этой внешней релаксации чётко декодировалась холодная расчётливость.
Взгляд Хёна Мина оставался непроницаемым: ни оценочных суждений, ни эмпатических импульсов, ни даже элементарного интереса — лишь бесстрастный мониторинг за объектом наблюдения.
От этой абсолютной эмоциональной отстранённости по спине Ли Ши пробежал ледяной озноб, а ощущение уязвимости приобрело почти тактильную плотность.
🪼