«Феномен доверительной беседы»

Юн Ги толкнул дверь каюты, не утруждая себя стуком. Формально помещение числилось и как его комната отдыха — так что особого нарушения не было. Но въевшаяся с годами привычка держаться в рамках приличий всё же дала о себе знать: уже переступив порог, он бросил на ходу:

– Прости, что без стука.

Он тут же шагнул к Ли Шу. Тот по-прежнему сидел на койке, будто примерз к месту, и смотрел куда-то чуть мимо, в одну точку.

– Как ты? – голос Юн Ги прозвучал чуть резче, чем хотелось: нервы после недавнего спора всё ещё гудели, как оголённые провода под напряжением.

Любая мелочь цепляла взгляд, будила раздражение — и сейчас внимание намертво прилипло к консервной банке на узкой полке. Она стояла почти нетронутая, но запах уже выветрился, оставив лишь тусклый металлический отголосок. От былой аппетитности не осталось и следа.

Юн Ги невольно покосился на банку, и в груди шевельнулось лёгкое разочарование — будто он сам вдруг оказался виноват в том, что еда не пришлась по вкусу.

– Не понравилось? – спросил он, стараясь не выдать эту неловкость, но в голосе всё равно проскользнула та самая доля обиды, которую невозможно спрятать.

Ли Шу наконец перевёл на него взгляд. Его лицо оставалось неподвижным, будто черты были отлиты из холодного сплава, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на попытку подобрать верные слова.

– Я не мог отказаться, когда ты сам принёс, – произнёс он ровно, без интонаций. – Еда сама по себе съедобна.

Он подбирал формулировку с особой тщательностью, будто от этих слов зависело нечто большее, чем просто благодарность. Ему важно было не задать того, кто проявил к нему заботу. Наконец, прервав молчание, Ли Шу проговорил это как установленный вывод:

– Ты хороший.

Фраза прозвучала неуклюже — словно ему требовалась не одна тренировка, чтобы научиться вкладывать в слова хоть каплю привычной человеческой теплоты. Но Ли Шу говорил искренне: в его картине мира просто не существовало оттенков лжи, и если он так считал — значит, это была правда.

Юн Ги замер, переваривая сказанное. Ему понадобилось почти десять секунд, чтобы осознать: это был комплимент. Связи в голове складывались не сразу, будто нейронные дорожки ещё не привыкли к такому типу сигналов.

– О, да... То есть, нет, – парень тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. – Вообще-то раздавать оценки вроде «хороший» без знакомства — дело рискованное. Но… спасибо. Приятно, что ты не видишь во мне чего-то противоположного.

Человек, слегка смутившись от неожиданного замечания, опустился на койку рядом с Ли Шу. Он тяжело выдохнул — будто пытался стряхнуть с плеч груз, который навалился после изматывающего разговора с командой.

В это время Ли Шу следил за ним, не отводя взгляда, — в его восприятии этот вздох был не просто звуком, а целым набором данных, требующих анализа.

«Это знак, что стоит продолжить разговор? Или попытка сбросить напряжение? Что в таких ситуациях принято делать у людей?» — вопросы складывались в цепочку, которую он упорно пытался замкнуть.

Юноша изо всех сил старался вписаться в этот человеческий мир — мир, где эмоции прятались за полутонами, а смысл поступков ускользал от прямого прочтения.

Ведь для Ли Шу психика окружающих оставалась сложной системой с неизвестными переменными и скрытыми связями. Он искал закономерности, фиксировал малейшие реакции, словно составлял карту чужой реальности — и боялся сделать неверный шаг, который мог всё разрушить.

– Знаешь… – Юн Ги выдохнул, и на губах дрогнула усмешка — не весёлая, а вымученная, будто на эту кривую тень улыбки ушли последние крохи сил. В голове теснились мысли — тяжёлые, колкие; по лицу их прочесть было невозможно.

– Порой ловлю себя на мысли: а стоило ли вступать в «Азимут»? – он помолчал, и усмешка сползла, уступив место жёсткой складке между бровями — той самой, что прорезалась всякий раз, когда он пытался примириться с собственной ролью. – Да, я в команде. Но сколько ни нахожусь среди товарищей, всё равно чувствую себя ненужным. Словно лишнее звено в цепи.

Он снова вздохнул — и в этом звуке прозвучала старая, въевшаяся горечь: не жалоба, а усталое признание, к которому он уже почти привык.

– Я стрелок. На дальних дистанциях мой прицел точен — это хоть что‑то да значит. Только в настоящей схватке такие навыки редко решают исход. Потому меня и ставят на отвлечение внимания монстров. Или отправляют на одиночную разведку перед миссией в опасных зонах… Туда, куда идти никому не хочется, но кому‑то идти надо.

Юн Ги на миг стиснул зубы — словно пытался удержать рвущиеся наружу слова. Потом заговорил твёрже, будто старался убедить в первую очередь самого себя:

– Понимаю, что не бесполезен, что приношу свою долю пользы. Но до конца с этим смириться не выходит. То ли причина в том, как ко мне относятся, то ли я сам всё никак не найду своего места в команде... А может, виной всему мои убеждения — они складывались не на пустом месте, в них есть свой смысл, и из‑за этого мне сложно принимать напарников, не испытывая внутреннего осуждения.

Обернувшись, он наткнулся на прямой, застывший взгляд Ли Шу. В нём не было ни суеты, ни мимолётных эмоций: лишь холодная сосредоточенность, будто юноша пытался проникнуть сквозь сами слова, добраться до их сути, но понимание всякий раз ускользало.

Юн Ги на мгновение почувствовал, будто его фразы повисли в тишине, так и не долетев до собеседника. Чтобы хоть немного разрядить напряжение, он торопливо перевёл разговор на другое:

– Ты ведь знаешь, кто такие наёмники? – в его голосе проскользнула лёгкая насторожённость, будто он и сам не был уверен, что стоит заводить эту тему.

«Если скажу «нет», не покажется ли это подозрительным?» — задумался Ли Шу.

В памяти, даже в обрывках воспоминаний Ли Ши, не находилось чёткого определения, способного раскрыть этот термин.

Юноша не отводил взгляда, и его молчание прозвучало не как отказ, а как молчаливое приглашение говорить дальше — пусть и без полного понимания.

– В наёмники берут почти любого. Не важно, кем ты был и что осталось позади. Чаще всего это люди, загнанные в угол нуждой — прежде всего финансовой. Но есть и другие — те, кто сам искал тёмных дорог. Бывшие преступники и те, кто к этому склонен… Таких людей я больше всего ненавижу.

В голове Ли Шу коротко щёлкнуло: «Ненавидит?»

Вместо того чтобы строить предположения, он сразу обратился с прямым вопросом:

– Каких людей?

Юн Ги слегка отстранился, чуть развернув корпус в сторону, будто хотел создать между собой и этим вопросом невидимую дистанцию.

– Тех, кто творит зло не по нужде, а по собственному выбору, – наконец выговорил он, словно каждое слово приходилось выцеживать из груди. – Кто прячет жестокость за маской необходимости и втайне упивается чужой болью. И есть ещё те, кто даже не пытается притворяться: они открыто демонстрируют свою истинную природу и творят мерзость вне досягаемости закона.

– Почему? – негромко поинтересовался Ли Шу.

Словно внутренний компас внезапно сбился, Юн Ги застыл на долю секунды — и в этот миг до него в полной мере дошло, насколько неуместно и откровенно он заговорил с почти незнакомым человеком.

Он отвёл взгляд, а потом резко отвернулся, будто серая переборка каюты могла стать надёжной преградой между ним и этой внезапной уязвимостью.

Неловкость не была укором за сказанные слова — она рождалась из самого факта, что он позволил себе эту откровенность, приоткрыл дверь туда, куда обычно никого не пускал.

«Зачем я вообще это рассказываю?» — мысль ударила острой досадой, почти раздражением на собственную несдержанность. Но почти тут же, тихо и упрямо, пробилась другая: «А вдруг он поймёт?»

Воздух в каюте будто сгустился, стал давящим и неподатливым.

Юн Ги провёл языком по пересохшим губам — жест вышел неловким, почти отчаянным, словно он пытался найти хоть каплю облегчения в этой сухой тишине.

Слова не шли — они цеплялись за горло, и ему приходилось буквально проталкивать их наружу.

– Однажды мой старший брат вступил в один из таких отрядов, – начал он, и собственный голос прозвучал чуждо, будто принадлежал кому‑то другому.

Пауза повисла между фразами, густая и вязкая, как застывающий воск.

Кулаки сжались сами собой — так сильно, что побелели костяшки, и дальше он уже не говорил, а выдавливал слова сквозь стиснутые зубы:

– Он ушёл на задание. Клялся, что вернётся через месяц. Срок истёк… отряд вернулся. А его среди них не было.

Любой, кто услышал бы эту историю, не смог бы остаться равнодушным: в воздухе будто повисала тяжесть, от которой сжималось сердце. Но юноша напротив не дрогнул.

Лицо Ли Шу не дрогнуло ни на миг — ни намёка на смятение, ни тени скорби. Он смотрел прямо, не отводя глаз, и в этой неподвижности было что‑то почти нечеловеческое: будто он не просто слушал, а измерял чужую боль, оценивал её вес и плотность, словно имел дело не с чувством, а с физическим объектом.

Разум подсказывал ему, сколь крепки невидимые нити, связующие людей: кровные узы, клятвы, обещания — всё то, чего у него никогда не было. И всё же между ним и остальными пролегала одна общая черта — утрата. Для Ли Шу она означала потерю самого главного: того, что прежде служило опорой, задавало направление и наполняло дни смыслом. Потому он отчасти понимал, через что проходит этот человек: сам блуждал в поисках утраченного, словно пытался на ощупь вернуть недостающий фрагмент собственной жизни.

Взгляд Ли Шу устремился вдаль — сквозь переборки, сквозь стены, будто он силился разглядеть то, что лежало за пределами этой комнаты.

«Как ты там без меня… Хоть бы с тобой не обращались жестоко», — пронеслось в мыслях.

Юн Ги первым разорвал затянувшееся молчание:

– Я вижу, ты тоже через что-то подобное проходишь. Но не могу понять — через что именно.

Ли Шу опустил взгляд к полу, будто выискивая в стыках металлических пластин нужные слова. Он долго сводил разрозненные мысли в единую фразу — и наконец выдохнул:

– Смысл... жизни, – слова повисли в воздухе, слишком общие, чтобы быть точными, но слишком честными, чтобы их можно было опровергнуть.

В тот же миг корпус каюты вздрогнул: транспорт тронулся, набирая ход.

Их плечи на мгновение соприкоснулись — Ли Шу от неожиданности чуть повёл плечом, но тут же замер. Юн Ги, напротив, едва заметно вздрогнул, будто прикосновение обожгло; по спине пробежал колючий холодок, смешанный с внезапным смущением, которое он попытался скрыть за коротким выдохом.

Каюта качнулась ещё раз, и он, чтобы разрядить повисшую паузу, поднялся с койки и одёрнул куртку, словно стряхивая с себя лишние эмоции.

– Не переживай, это просто толчок, – сказал Юн Ги, и голос его прозвучал чуть быстрее обычного — он торопился сгладить неловкость.

Следом повисла пауза: парень молчал, раз за разом прокручивая вопрос в голове, решая, стоит ли его задавать. Наконец он всё же решился:

– Я понял тебя, Ли Шу. Ты не обязан рассказывать всё. Но скажи честно: ты никому не причинял вреда?

Вместо ответа юноша качнул головой из стороны в сторону, хотя внутри всё сжалось от неожиданности.

«Почему он вообще об этом спрашивает?» — вопрос засел под рёбрами, непривычно острый — в нём не чувствовалось пустого любопытства, скорее настороженная прицельность.

Такой не задают просто так, чтобы поддержать разговор.

Человек коротко кивнул, словно скрепляя сказанное, и указал на красную кнопку у двери — рядом с аварийным рычагом.

– Если понадобится помощь — жми сюда.

Он уже взялся за углубление нишевой ручки, но замер на пороге, будто невидимая нить ещё удерживала его в этой каюте.

– Точно, забыл сказать...спасибо, что выслушал. Как оказалось, ты не из тех, кто сыплет пустыми словами, и я ценю, что ты не перебивал. До вечера.

Тяжёлые шаги сапог отстучали по металлическому полу — ровно, без суеты, — и постепенно растаяли где-то внизу, у трапа.

~Бонус~

Карты с глухим шорохом легли на стол — по две перед каждым.

Данг Ву скользнул взглядом по своим: девятка и шестёрка. Пятнадцать. Мало, но пока достаточно. Он потянулся за третьей — лёгкое движение, будто между делом, но в груди уже ворочался азарт.

Эва не сводила с него глаз, но не как наблюдатель — как охотник, просчитывающий каждый шаг жертвы. Её карты лежали рубашкой вверх, спокойные и равнодушные, как и она сама.

– Тяни, – сказала она, чуть наклонив голову. – Или уже сдаёшься?

Данг Ву хмыкнул, но в этом звуке не было веселья — только раздражение, смешанное с любопытством. Он взял карту — четвёрка. Девятнадцать. Не перебор, но и не победа. Он поднял взгляд: у Эвы по-прежнему две карты. Она даже не шелохнулась, чтобы взять третью.

– Семнадцать, – спокойно произнесла она, открывая карты. Потом потянулась за ещё одной — тройка. Ровно двадцать. – Победа.

Данг Ву сжал зубы. Слишком гладко. Слишком точно.

– Ты что, судьбу предсказываешь? – бросил он, стараясь звучать небрежно.

Эва лишь чуть приподняла бровь.

– Просто считаю. Математика — самая честная из всех игр. Хочешь сыграть ещё? Или тебе ставки слишком скучны?

Он прищурился.

– Скучны? Нет. Скучно — это сидеть и смотреть, как цифры ползут по экрану. А вот если поставить на кон что-то… настоящее…

– Например? – Эва перетасовала колоду с привычной, почти механической точностью.

– Что-то, от чего у тебя хотя бы пульс подскочит, – усмехнулся Данг Ву. – А то ты сидишь, будто тебе всё равно.

– Мне не всё равно, – спокойно возразила она. – Просто я не позволяю эмоциям мешать расчётам. Но если хочешь сделать интереснее… – Она на секунду замерла, будто взвешивая слова. – Победитель забирает у проигравшего один день. И распоряжается им по своему усмотрению.

Данг Ву замер, потом медленно улыбнулся — не доброй улыбкой, а той, что появляется, когда чувствуешь запах опасности и она тебе нравится.

– Один день… – протянул он. – И как ты его используешь? Посадишь меня в клетку с датчиками?

– Не угадал, – её голос стал чуть холоднее. – У меня есть новые препараты — сыворотки, стимуляторы, вещества, которые ещё не прошли даже первичных тестов. Мне нужен испытуемый с высоким болевым порогом и устойчивой психикой.

Он откинулся на спинку стула, пальцы сжались в кулак, потом снова расслабились.

– А если я выиграю?

Эва чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на вызов.

– Тогда я выйду против тебя. Без защиты. Без правил. Ты сможешь делать всё, что захочешь, в течение двадцати четырёх часов. Ни ограничений, ни остановок.

В отсеке на мгновение стало тише, будто даже приборы притихли, прислушиваясь. Данг Ву смотрел на неё, пытаясь прочесть хоть одну эмоцию, но её лицо оставалось спокойным, почти отстранённым.

– Без правил? – переспросил он, пробуя фразу на вкус.

– Без правил, – подтвердила она. – Ты любишь жестокость — вот она, в чистом виде. Только теперь она будет направлена не на кого-то другого, а на меня.

Он рассмеялся — коротко, хрипло.

– Ты либо безумна, либо гениальна.

– Или и то, и другое, – невозмутимо ответила Эва. – Ну что, играем? Три раунда. Последний — решающий.

Второй раунд начался с того, что Данг Ву сразу потянулся за третьей картой — инстинкт гнал его вперёд, заставлял рисковать.

Туз и шестёрка — семнадцать. Ещё одна карта — пятёрка. Двадцать два. Перебор.

Он сжал кулаки, но даже не успел выругаться — Эва спокойно открыла свои: две восьмёрки. Шестнадцать. Взяла ещё одну — пятёрка. Ровно двадцать один.

– Идеально, – тихо произнёс он, и в голосе прозвучало не восхищение, а что-то близкое к ярости.

– Статистика любит точность, – пожала плечами Эва, собирая карты.

Её движения были такими же ровными, как и тон. Ни намёка на торжество. Это бесило ещё сильнее.

Третий раунд она начала с нарочитой медлительностью — будто давала ему шанс успокоиться, поверить, что удача может повернуться к нему лицом. Но каждая её пауза, каждый взгляд поверх карт только усиливали напряжение.

У Данга Ву — десятка и четвёрка. Четырнадцать. Он взял ещё — шестёрка. Двадцать. Почти победа.

Эва держала пятёрку и шестёрку — одиннадцать. Взяла седьмую карту — семёрка. Восемнадцать. Ещё одну — тройка. Двадцать одно.

Она открыла карты.

Данг Ву медленно выдохнул, откинулся назад.

Три раунда — три поражения.

И самое мерзкое было не в проигрыше, а в том, что он не мог понять, как она это делает.

– Как ты это делаешь? – спросил он тихо, и в этом вопросе не было злости — только горькое недоумение.

– Я вижу всё, – спокойно ответила Эва. – Каждую карту, которую ты берёшь. Каждую эмоцию, которая мелькает у тебя на лице. Ты играешь на азарте, на инстинктах. Я играю на тебе.

Он замер, будто эти слова ударили сильнее любого кулака.

– Ты… манипулировала мной?

– Нет. Я просто использовала то, что ты сам мне дал. Твой азарт. Твою уверенность. Твою потребность в риске. Математика здесь — только инструмент.

Она поднялась, взяла планшет.

– Завтра в восемь утра в моём отсеке. Буду с нетерпением ждать нашей совместной работы.

Данг Ву сидел неподвижно, сжав кулаки.

Перед глазами всё ещё мелькали карты, её спокойный взгляд, эта невыносимая уверенность. Он любил боль и жестокость, но сейчас ему предложили нечто иное — холодное, безжалостное вторжение в его тело, где врагом становился не противник, а он сам.

Он видел, как после её экспериментов люди выходили из лабораторного отсека бледными, с дрожащими руками и пустыми глазами, в которых застыл невысказанный ужас.

Никто не рассказывал, что происходит за закрытыми дверями, но все знали: туда идут только по приказу — и никогда добровольно.

– Ты дашь мне что-то взамен? – спросил он, и впервые в его голосе прозвучала не угроза, а просьба.

Эва остановилась у двери, не оборачиваясь.

– Ты получил удовольствие от самой игры. Разве этого мало?

Дверь за ней закрылась с тихим, почти издевательским щелчком.

Данг Ву ещё мгновение сидел неподвижно, а потом резко ударил кулаком рядом с сенсорной панелью. Металл дрогнул, но выдержал.

– Сумасшедшая сука, обвела меня вокруг пальца...

Скука исчезла, растворившись в холодной, липкой волне страха — чувства, которое он не испытывал уже очень давно. И от этого становилось только хуже.