«Вероятности успеха по доступным вариантам»

Ночь опустилась на землю, и тучи, плотнее прежнего, затянули небо — они нависли тяжёлой, непроницаемой пеленой, будто исполинская тень, превосходящая любые человеческие представления, медленно опустилась с высот, чтобы поглотить свет. В этой густой темноте даже привычные очертания ландшафта растворялись без следа.

Внедорожник рассекал мрак светом фар — их лучи упирались в плотную завесу, не в силах проникнуть далеко вперёд, но всё же удерживали вокруг машины островок видимости.

Водитель не тревожился: свет был надёжен, а его опыт — достаточен, чтобы не поддаться суеверному страху.

Ветер крепчал, швыряя в лобовое стекло пыль и сухие листья, и временами казалось, что воздух сгущается, готовясь закрутиться в смерч, который сметет всё на своём пути. Но вихрь так и не рождался — вместо него пугало иное.

Дорога вилась через редколесье — невысокие, чахлые деревья лишь кое‑где цеплялись за землю, не в силах образовать плотную стену, и потому пространство казалось обнажённым, уязвимым. Именно на этом открытом участке, перекрывая путь, двигались фигуры, нарушавшие саму логику форм.

Это были столпники — мутанты, чьи силуэты словно издевались над привычными представлениями о живом. Их тела напоминали стволы мёртвых деревьев, вырванные из земли и поставленные полувертикально, а вместо корней — четыре длинные, тонкие конечности, похожие на паучьи лапы: неестественно вытянутые, угловатые, будто природа в момент их сотворения запнулась и пошла по ложному пути. Они возвышались почти на четыре метра и более — массивные, угрюмые, словно ожившие монолиты, которые неведомая сила научила ходить. Из‑за этой высоты они казались не просто существами, а чем‑то сродни древним идолам, пробудившимся от векового сна.

Они ступали с пугающей размеренностью, и из‑за этой плавности казалось, будто они не идут, а скользят над землёй, едва касаясь поверхности, словно призраки, обретшие материальность. В полумраке их силуэты сливались с редкими стволами, и на мгновение можно было подумать, что сами деревья ожили и двинулись с мест.

Слопников было больше пятнадцати, и, вероятно, ещё несколько особей оставались вне поля зрения, скрываясь в сгустившейся тьме. Именно такую картину — когда десятки этих существ собираются вместе и медленно дрейфуют по территории, — люди и называли «Блуждающим лесом»: не из‑за зелени и листвы, а из‑за того, как они заполняли пространство, превращая пространство в подобие живого, но безмолвного леса, чьи деревья умели ходить.

В этом редколесье контраст был особенно резким: невысокие, покорно склонившиеся под ветром деревца и эти исполины, шагающие с равнодушной неторопливостью.

Юн Ги знал этих мутантов, и встретить их в этом секторе было делом привычным, оттого он и сохранял самообладание. Он вёл машину, намеренно снизив скорость почти до минимума: так было проще удержать контроль на неровной дороге, чьи очертания лишь изредка проступали из темноты. Этим манёвром он рассчитывал переждать, пока пройдут столпники.

– С прошлого раза вас стало больше, – тихо подметил он, успев подсчитать фигуры впереди. – Почему их до сих пор не зачистили? От них ведь никакого толку.

Его вопрос был продиктован простым, человеческим расчётом: если существа не приносят пользы и лишь занимают территорию, зачем позволять им множиться?

Но действительность следовала своим, отличным от логики правилам.

Истребить столпников до основания было нельзя, и причин тому хватало. Одна из них звучала почти абсурдно, но имела вес: в глазах устава эти мутанты всё ещё считались в какой‑то степени деревьями — организмами, сохраняющими базовые функции своих неподвижных собратьев. И потому их существование было закреплено в регламентирующих критериях — они исключали целенаправленное нарушение эко‑аномального баланса природы.

При этом наблюдать за ними было странно притягательно. В их движениях не было ни агрессии, ни осмысленной цели — только бесконечное, почти ритуальное хождение, будто сама их суть заключалась в том, чтобы просто быть в пути. Из‑за этого они казались не столько опасными, сколько мифическими — словно ожившие предания, которые никто не записывал, но все в глубине души помнили.

В это время Ли Шу спал, и сон его был глубок, но неспокоен — будто сам воздух в каюте вибрировал на неслышной частоте. Внезапно тело само вырвалось из дремоты, не от боли и не от звука, а от глухого, внутреннего сигнала — он пробил сознание, как ледяной осколок. Сон рассыпался мгновенно, будто его и не было.

Юноша открыл глаза — и тишина вдруг перестала быть тишиной. Вместо неё пришло искажение, острое и рваное, будто воздух в тесной каюте надрезали невидимым лезвием. Пространство дрожало на грани восприятия, смешиваясь с его чувствами, и выдавало картину, в которой не было ни логики, ни покоя — только холодная, противоестественная неправильность.

Ощущение не отступало: оно пульсировало под рёбрами, ритмично, как чужой пульс, и каждый толчок отзывался в нервах мелкой дрожью. Это был инстинкт, которому нельзя было подобрать слов.

«Со мной такое почти не случалось, — подумал он, поднимаясь с койки. — Второй раз за всё моё существование.»

Оставаться в каюте не имело смысла.

Ли Шу вышел в коридор, не тратя времени на осторожность: Данг Ву больше не было, и тревожиться о случайной встрече, о которой пришлось бы жалеть, — не было нужды. Но стоило ему шагнуть за порог, как реальность будто сдвинулась на долю миллиметра — ровно настолько, чтобы стать деформированной.

Коридор тонул в темноте, но эта темнота была не просто отсутствием света — она казалась живой, густой, как остывающая смола. Стены будто дышали: на мгновение они сжимались, сужая проход до тесного тоннеля, где даже вдох давался с трудом, а затем, наоборот, раздвигались, уводя перспективу в неестественно длинную, ломаную линию, будто коридор изгибался не по законам геометрии, а по воле чего-то чуждого. Переборки мерцали тенями, которые не могли быть просто игрой света — они двигались не в такт шагам, а в такт тому самому импульсу.

Сигнал не утихал. Он забирался под кожу, заставлял волоски на руках вставать дыбом, а зрение — искажаться: контуры предметов расплывались, словно Ли Шу смотрел сквозь дрожащее стекло. Ему казалось, что он различает на стыках панелей тонкие, едва заметные трещины, которых раньше не было, — будто металл устал держать форму и вот-вот рассыплется на осколки.

Подгоняемый этим ощущением, Ли Шу двинулся к концу транспорта. Первая дверь в каюту не таила ничего — он прошёл мимо. Вторая, бывшая капитанская, оказалась пустой; темнота в ней стояла нетронутая, но Ли Шу на миг почудилось, что пустота эта не естественная, а выжженная, будто из комнаты высосали всё живое.

«Откуда же это идёт? Снизу?» — он опустил голову, будто можно было увидеть сквозь пол то, что пряталось на складе.

Там должен был быть Олег. Но импульс, природу которого Ли Шу не мог определить, продолжал настойчиво напоминать о себе — и явно не с нижнего этажа.

Источник был не внутри машины.

Он был снаружи.

«Попробовать выскользнуть?» — пока он решался, сигнал оборвался.

Просто исчез — как обрывок чужого голоса, замолкший на полуслове. Нервная система, ещё секунду назад натянутая как струна, вдруг обмякла, и вместе с тем пропала единственная нить, которая вела к раздражителю.

«Это не мой фрагмент», — твёрдо подумал юноша. Он знал лучше всех: зов его части звучит совсем иначе.

Так ничего и не выяснив, Ли Шу с неприятным ощущением пустоты вернулся в каюту и снова лёг.

Несколько минут мысли крутились в голове, натыкаясь друг на друга, — но, не найдя ни выхода, ни ответа, тихо растворились в наступившей тишине.

В однообразии дней опорой служили не великие свершения, а само присутствие рядом, неспешный разговор, простое занятие — так смотрел на это Юн Ги, в отличие от Ли Шу, которому вовсе не требовалось заполнять время какой‑либо деятельностью.

Они вновь устроились в тактическом модуле. Свет лампы ложился на стол тёплым пятном, скрадывая углы и будто очерчивая крохотный островок уюта посреди бескрайней упорядоченной пустоты.

Юн Ги неторопливо раскладывал колоду — в этом размеренном движении таилось нечто большее, чем подготовка к игре: словно, приводя карты в порядок, он невольно возвращался мыслями к тем временам, когда Эва и Данг Ву увлечённо играли, а он, оставаясь чуть в стороне, ловил каждый их жест и смеялся над любой, даже самой незначительной реакцией товарищей — и теперь эта тихая память будто согревала его от крадущегося одиночества.

Он положил одну карту рубашкой вниз, обнажив номинал, и чуть наклонил голову — не столько для того, чтобы пояснить, сколько чтобы проверить, уловит ли Ли Шу суть без лишних слов.

– Я задал условие: следующая карта должна быть старше этой. Видим даму — она старше десятки, значит, ход не мой, – он сделал лёгкий, почти незаметный жест, приглашая к ходу. В нём не было настойчивости — скорее осторожная попытка не нарушить хрупкое течение вечера.

– Теперь твоя очередь, – ожидающе добавил он. – Сперва объяви условие — старше или младше, — затем выкладывай.

Ли Шу едва заметно кивнул и потянулся за картой. Прежде чем выложить её, он сдержанно произнёс:

– Старше.

Затем раскрыл значение карты, опустив её поверх той, что незадолго до этого положил Юн Ги. Неторопливо опустив взгляд, юноша спокойно промолвил:

– Выпал туз.

– Верно… – подтвердил наёмник, сверяя ход соперника. – Теперь моя очередь.

Но едва в голосе Юн Ги успела проскользнуть лёгкая нотка азарта, её оборвал звук, возникший словно из пустоты — тихий, почти незаметный сигнал терминала, тут же растворившийся в тишине.

– О! – Юн Ги обернулся к панели, будто радуясь этой мелкой, но важной детали. – Антенна поймала сетевую волну. Значит, мы уже почти на месте.

Ли Шу, глядя на него из-под ресниц, осторожно спросил:

– Что будет, когда мы окажемся в безопасной зоне?

Вопрос прозвучал едва слышно, но в нём сквозила такая тяжесть, что обнажала всё то, о чём оба избегали говорить. Он вновь затронул шаткость положения отряда, ту самую гнетущую неопределённость, в которой они существовали день за днём.

Юн Ги на мгновение ссутулился, опустил голову и застыл, будто в этой тишине пытался отыскать слова, которых попросту не было. Но так и не нашёл их — и остался безмолвным.

Юноша, чувствуя, как тишина становится слишком неуютной, поспешил сменить тему, уводя разговор в сторону от острых граней:

– Скажи, есть ли способ изменить статус идентификационной карты? Или хотя бы доказать, что я — тот самый человек, который числится в базе?

Для Ли Шу это было не праздным любопытством, а вопросом, от которого, возможно, зависело его будущее. Слова возымели действие: в глазах Юн Ги вновь проступила ясность, он задумался, приложив пальцы к подбородку, будто перебирая в памяти обрывки чужих историй и собственных догадок.

Минута тянулась медленно, и Ли Шу уже начал склоняться к мысли, что никакого обнадеживающего ответа не последует. Но вот наёмник заговорил:

– Есть несколько путей. Один — практически бесспорный, остальные — сомнительные, с малой вероятностью успеха.

– Расскажи, – неожиданно для самого себя настойчиво попросил юноша, чуть подавшись вперёд. В его движении промелькнула непривычная для него порывистость — словно в тот миг он особенно остро ощутил, как ценен любой намёк на выход из запутанного положения.

– Первый вариант — самый надёжный, можно сказать, обязательный, – начал Юн Ги, подбирая слова с привычной деловитостью. – По достижении семнадцати лет каждый гражданин обязан пройти перерегистрацию идентификационной карты*¹. Тут важно понимать, сколько тебе сейчас лет и проходил ли ты эту процедуру.

Он ненадолго замолчал, всматриваясь в лицо Ли Шу в поисках хоть какой-то реакции. Юноша оставался невозмутимым, и это, казалось, придало наёмнику уверенности продолжать:

– Второй путь — патоскрининг*² по личному запросу. Но он крайне редок, да и стоит слишком дорого. К тому же те, кто этим занимается, не горят желанием браться за подобные дела. Чаще всего в таких случаях человека либо отправляют в лаборатории — и там уже никто не скажет, куда его путь дальше, либо, в худшем раскладе, дело заканчивается запланированной казнью.

Мысль о казни скользнула в сознание Ли Шу против его воли, рисуя перед внутренним взором самые мрачные сценарии. На мгновение дух его дрогнул, и плечи невольно опустились.

Тёплая, твёрдая рука легла ему на плечо — Юн Ги ещё не закончил.

– Но есть и третий путь, – произнёс он, и в голосе его прозвучала нехарактерная для него неуверенность. – Он самый рискованный, и шансы на успех в нём почти призрачны. Честно говоря, я бы предпочёл вовсе не упоминать о нём.

– Какой же? – Ли Шу поднял глаза, веки его слегка дрогнули, выдавая внутреннее напряжение.

– Подкупить того, кто способен провести тебя через контрольный пункт, и заодно оплатит за патоскрининг во избежание худших последствий, – слова давались Юн Ги нелегко, будто каждое из них оставляло неприятный привкус.

– Подкупить… – повторил Ли Шу, словно пробуя слово на слух, но смысл его всё ещё ускользал. – Как это — подкупить?

Юн Ги на секунду устремил взгляд в потолок, будто надеясь найти там более мягкие формулировки, которых не существовало:

– Это значит… временно стать чьим-то, на срок, который устроит того, кто согласится помочь.

На лице юноши застыло искреннее недоумение: эти слова оставались для него непроницаемой завесой, за которой скрывались правила мира, к которому он так и не успел привыкнуть.

Осознав всю абсурдность и невинность того, что сболтнул, Юн Ги залился краской и сдался, прикрыв лицо ладонью:

– Лучше не думай об этом. Полагаю, можно остановиться на двух вариантах, – он пожалел о сказанном.

Ли Шу ненадолго задумался, и в этой короткой паузе отчётливо проступила серьёзность положения. Затем, почти буднично, будто речь шла о чём-то обыденном, он предложил:

– А тебя подкупить не могу? Или Олега? Больше я никого не знаю. – Слова сорвались с языка прежде, чем он успел взвесить их смысл, и в этом проскользнула не столько дерзость, сколько растерянность.

Наёмник залился краской ещё сильнее, будто от самой мысли стало невыносимо жарко, и поперхнулся воздухом, не в силах сразу найти нужные слова:

– Н-нет! Мы не можем, – он опустил голову, пряча неловкость, а руки выставил перед собой, будто возводя стену между собой и Ли Шу.

«Что за реакция, которой я не могу взять в толк?» — Ли Шу чуть склонил голову набок, завершая череду вопросов, что ставили человека в неудобное положение.

– Хорошо, – выдохнул юноша, и в этом коротком слове прозвучало не согласие, а признание того, что сейчас лучше отступить.

Тишина, опустившаяся между ними, была уже не напряжённой, а скорее облегчённой — будто оба наконец выдохнули после долгого, неудобного разговора.

Юн Ги медленно опустил руки и провёл ладонью по лицу, будто стирая неловкость, прилипшую к коже.

– Может, всё-таки первый вариант подойдёт? – снова заговорил наёмник, и в голосе его уже не слышалось прежнего смятения: сердце билось ровно.

Ли Шу на мгновение ушёл в себя — скользнул вглубь чужих воспоминаний, доставшихся от Ли Ши, и перебирал их, пока не вынырнул нужный фрагмент. Им оказался короткий разговор с доктором Ямамото, дедом Ли Ши: тот тогда спрашивал о сроках перерегистрации идентификационной карты. Ответ всплыл легко, будто лежал на самой поверхности.

– Мне семнадцать, – тихо, почти шёпотом, вымолвил Ли Шу, возвращаясь в реальность.

– Отлично! – выпалил Юн Ги с такой искренней радостью, словно эта новость касалась лично его. – Значит, контрольный пункт пройдёшь без серьёзных проблем. Я рад.

«Да, повезло», — мысленно согласился юноша.

Его взгляд скользнул по стопке карт, лежавших перед ним. Сверху лежал туз виней — потёртый, с мелкими трещинками и тёмными пятнами, но всё ещё будто по-своему необходимой.

❂❃❂❃❂❃❂❃❂❃❂❃❂

๑Дневник чужих биолюминесценций

(Медузий словарик)๑

Перерегистрация идентификационной карты*¹ — это обязательная официальная процедура, проводимая в органах Гражданской Регистрации каждые пять лет, направленная на подтверждение, обновление и актуализацию персональных данных владельца документа.

Углублённый патоскрининг*² — это комплексное обследование для раннего выявления отклонений в здоровье, включая признаки аноматерии и иные патологии. Проводится с помощью многофункциональных устройств, обеспечивающих точность показателей до 99 %.