«Право на знание»

Дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезав каюту от гула коридора. Юн Ги шагнул внутрь — не вошёл, а будто ворвался в тесное пространство, и воздух тут же стал плотнее.

Ли Шу не вздрогнул: появление наёмника было слишком предсказуемым, чтобы считаться событием. Он лишь скользнул по нему взглядом и снова замер, будто был частью обстановки — такой же неподвижной, как крепления на переборках.

Только сейчас Ли Шу заметил, до какой степени лицо Юн Ги утратило привычные черты — оно стало пустым, словно с него стёрли все эмоции, оставив только тень человека. Юноша не спешил нарушать тишину: в этой пустоте было что-то, что стоило рассмотреть внимательнее.

Молчание давило на Юн Ги сильнее, чем тесное пространство каюты. Он не выдержал первым:

– Ты знаешь, что случилось недавно?

Фраза повисла в воздухе, тонкая и хрупкая, как ледяная корка. Ли Шу коротко кивнул — едва уловимое движение, почти механическое.

– Тебе не страшно? – Юн Ги подался вперёд, голос дрогнул. – Не чувствуешь, будто пол уходит из‑под ног?

Юноша отвёл взгляд — туда, где не было ни лиц, ни ожиданий, только ровные линии швов.

В голове крутилась одна и та же мысль, без интонации, без окраски: «Как мне понять, о чём он говорит? Чувствую ли я хоть что‑нибудь? Вряд ли. Я не человек». Он не торопился отвечать — не из жестокости, а потому что подбирал слова, которые не звучали бы как ложь.

Юн Ги больше не мог держать голос ровным. Он сорвался на чуть более высокую ноту, резкую, как скрежет металла:

– Обычно человек в таких обстоятельствах хоть что‑то испытывает! Ситуация ненормальная. К тому же умер капитан! – он уронил голову в ладони, сжал виски пальцами, будто хотел выдавить из себя эту тяжесть, спрятать её от чужих глаз.

Ли Шу не шелохнулся. Внутри него не было привычной человеческой паники, но он отчётливо видел, как она ломает Юн Ги — как трещины бегут по стеклу, становясь всё длиннее.

Он понимал: сейчас от него ждут не слов, а присутствия, какого‑то намёка на сопричастность. Не боясь вспышки, не думая о последствиях, юноша положил ладонь на плечо наёмника — не крепко, но и не робко, ровно настолько, чтобы это нельзя было принять за случайность.

– Я понимаю, – произнёс он тихо, но чётко, без лишних интонаций. – Прости, если кажусь безучастным. Мне трудно осознать всё разом, когда за несколько дней произошло столько.

Он поднял глаза и встретил взгляд Юн Ги — не отводил, не прятался, даже если в нём читалось отчаяние.

На миг в глазах человека блеснула подступающая влага — и он тут же опустил веки, будто хотел спрятать эту слабость, но уже в следующий момент снова посмотрел на Ли Шу.

– Это ты меня прости… – выдохнул он, проводя ладонью по волосам, словно стряхивая с себя тяжесть слов. – Капитан был для меня не просто командиром. С ним столько пройдено… Поэтому его гибель пережить тяжелее, чем тому, кто знает его от силы два дня. – Он выпрямился, но не отстранился, а наоборот — опёрся рукой о край койки рядом с юношей, так он стал ближе, и эта близость не давила, а словно очерчивала островок тишины посреди хаоса. – Послушай… Я всё время говорил только о себе, совсем не давал тебе слова. Есть что‑нибудь, чем ты хотел бы поделиться? Что‑нибудь, что не даёт покоя?

Ли Шу едва пошевелил губами, будто каждое слово приходилось вылавливать из густой, тягучей пустоты памяти:

– Не уверен, что хорошо помню…

Юн Ги не отступал. Его пальцы слегка впились в край койки — единственная деталь, выдававшая напряжение.

– Но что‑то помнишь? Ты оказался во внешнем мире, где господствует аноматерия. Простых людей не выпускают без должного разрешения. Значит, твоё появление здесь не случайность.

Ли Шу помедлил, будто прислушиваясь не к вопросу, а к себе — к тому, как в груди шевелится смутное, колючее чувство вины или обиды.

– Я знаю, что оказался здесь не просто так… – наконец произнёс он. – Группа, с которой я шёл изначально, оставила меня посреди леса — в зоне с высоким уровнем инфильтрации. Больше мне нечего добавить...

В дверь каюты ударили — грубо, настойчиво, прервав тихий разговор.

– Эй, блондинчик! Хватит языком чесать, спускайся, – голос Данг Ву узнавался с первых слов. Как всегда, без церемоний.

Юн Ги не сдвинулся с места.

– Зачем?

– Ещё раз спросишь «зачем» — и это станет твоими последними словами! – рявкнул вьетнамец и ударил в дверь ещё раз, сильнее.

Металлическая створка вздрогнула, по ней прошёл глухой вибрирующий гул, отдающийся в переборках.

Юн Ги не ответил. Лишь пробурчал что‑то невнятное, встал и вышел, не оборачиваясь. Лицо его оставалось таким же отстранённым, как и минуту назад, — взгляд, обращённый внутрь себя, как у человека, который ещё не решил, стоит ли продолжать двигаться. Смерть капитана выбила из него что‑то важнее, чем просто командира, и эта пустота пока не заполнялась ничем.

Ли Шу не отрывал взгляда, пока фигура не скрылась из виду. Собственных воспоминаний, общих лет и корней не хватало, чтобы до конца постичь этого человека. Лишь по смутным отголоскам чужой памяти — тем, что достались от Ли Ши, — он улавливал едва заметные очертания: не саму суть, а лишь контур того, что творилось на сердце у Юн Ги.

«Сколько времени люди хранят в памяти тех, кого потеряли? Теперь он лишился не только старшего брата — ещё и капитана… Наверное, от этого боль стала ещё тяжелее», — размышлял юноша, заново перебирая в уме недавние события.

Внедорожник под управлением учёной тронулся с места — не рывком, а ровно, будто она намеренно сглаживала каждый возможный толчок.

Машина шла размеренно: ровно столько скорости, чтобы не растрясти внутренности, но и не растянуть путь до контрольного пункта. По расчётам, дорога займёт трое суток — срок, ставший в их отряде чем-то вроде стандарта.

В кабине сидели двое: Эва за рулём, Юн Ги — рядом, на пассажирском. Разговаривали вполголоса, чтобы ни один лишний звук не вырвался за пределы салона.

– Это ты разработала сыворотку? – спросил Юн Ги. Голос звучал ровно, но в нём угадывалось напряжение — он будто удерживал злость на коротком поводке, не давая ей прорваться криком.

Эва покосилась на него — коротко, без лишних движений. В её взгляде не было ни обиды, ни раздражения, только холодная отстранённость.

– С чего ты взял, что это моих рук дело? – произнесла она спокойно, почти буднично.

– Потому что ты одна могла это сделать, – выпалил он, не скрывая нетерпения.

Она чуть приподняла бровь — едва заметный жест, в котором уместилось всё её отношение к этой мысли.

– Значит, по-твоему, я единственная «сумасшедшая учёная» в округе, готовая ввязаться в нечто подобное? – в её тоне не было злости, скорее усталое презрение к самой формулировке. Она хмыкнула — коротко и сухо. – Спасибо за комплимент.

– Не перекручивай, – процедил Юн Ги, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он старался держать себя в руках, но эмоции прорывались сквозь сдержанность. – Я говорю о тебе. И да — кроме нас, никто не занимается такими… экспериментами.

Эва на мгновение замерла, будто взвешивая его слова. Её лицо оставалось неподвижным, но в едва уловимом движении бровей мелькнуло что-то — не раздражение, а скорее досада от того, что приходится объяснять очевидное.

– Хорошо, – наконец произнесла она, растягивая слово, будто давая ему время осознать сказанное. – Допустим, я действительно единственная в отряде, кто смотрит на задачу не так, как все. У меня другой подход, другие методы. И если уж ты настаиваешь — пусть будет так: сыворотку сделала я. Тогда скажи, что это меняет для тебя? Что это даёт?

Рассвет медленно выползал из-за крон деревьев, разбрасывая по земле тонкие лучи. Один из них ударил прямо в лобовое стекло, заставив обоих невольно поморщиться — за последние дни они успели отвыкнуть от яркого света, словно солнце стало чем-то чужеродным.

Эва неспешно опустила козырёк. Юн Ги повторил за ней, но не отвёл взгляда — его глаза будто пытались прочесть в её профиле то, что она не говорила вслух.

Только тогда он ответил — голос звучал резче, чем хотелось бы:

– Мы — отряд, Эва. Мы должны знать друг о друге всё. Иначе как мы можем прикрывать друг другу спины? А мы уже не смогли… – с каждым словом его голос становился громче, будто он пытался пробить её холодность силой собственных эмоций.

Эва, напротив, становилась только спокойнее — не потому что не чувствовала напряжения, а потому что умела его гасить. Её спокойствие напоминало лезвие, которое не сверкает, пока его не пустят в дело.

– Ты говоришь так, будто обвиняешь меня в том, чего я не делала, – произнесла она, и в её голосе не было вызова — только констатация факта. Голубые глаза на миг сверкнули — то ли от блика на стёклах очков, то ли от вспыхнувшего внутри раздражения. – Я не виновата в том, что Тэ Сон сделал свой выбор. Он сам решил, как уйти. Это был его путь.

Юн Ги резко опустил руки на панель — звук получился неожиданно громким в тесной кабине. Он выдохнул, пытаясь сбросить напряжение, но голос всё равно звучал надломленно:

– Да, знаю… – он откинулся на спинку сиденья и закрыл лицо ладонями, будто хотел на секунду спрятаться от всего мира. – Но речь не о вине. Речь о человечности. Ты могла дать ему уйти… по-человечески.

Эва вдруг повернулась к нему — не резко, но так, что он сразу почувствовал этот взгляд.

– Как давно ты знал Тэ Сона? – спросила она неожиданно, снова переключая внимание на дорогу, но не выпуская его из поля зрения.

Он запнулся — вопрос прозвучал как удар в бок, не по плану, не по логике спора. Эмоции на мгновение отступили, уступив место растерянности.

– Больше четырёх лет… – ответил он неуверенно, будто сам пытался вспомнить точную цифру.

– Четыре года, – повторила Эва, и в этом повторении прозвучало что-то вроде горькой иронии. – За это время можно было узнать человека до дна. А ты так и не понял, что с ним происходило в последние месяцы?

– Я не понимаю, к чему ты клонишь, – признался он честно, и в его голосе теперь слышалась не злость, а усталость.

Она снова вздохнула — глубже, чем нужно, будто пыталась собрать по крупицам терпение, которого почти не осталось.

– К тому, что если Тэ Сон что-то скрывал от тебя, то не потому, что ты плохой друг. А потому, что он не хотел, чтобы ты знал. Доверие — штука хрупкая. Его не скомандуешь. – Она на секунду замолчала, давая словам осесть. – Ты знал его четыре года, но он всё равно держал часть себя в тени. Так почему ты думаешь, что я обязана выкладывать всё без остатка?

Юн Ги долго смотрел на её профиль — на жёсткую линию челюсти, на спокойное выражение лица, на то, как она держала руль, будто это был единственный якорь в мире, который постоянно кренился. Он искал в её чертах ответ, которого не было, — подсказку, как снова найти общий язык.

– Просто скажи уже прямо, – наконец выдохнул он, уже без крика, почти шёпотом. – Не надо этих полутонов. Мне нужно знать, что происходит.

Эва чуть наклонила голову — не в знак согласия, а скорее в попытке понять, как донести то, что нельзя облечь в простые слова.

– Я говорю прямо, – ответила она тихо, но твёрдо. – Просто правда не всегда звучит так, как хочется её слышать.

Сиденье скрипнуло — Юн Ги в очередной раз откинулся на спинку, но на этот раз не просто так: он прокручивал в голове весь разговор, пытаясь ухватить ускользающую нить. Эва не скажет прямо — для этого нужно показать, что он способен дойти до ответа сам. Быть может, тогда она приоткроет то, чего он не знал, а она знала.

Тишина здесь не утешала. Она работала против него — давила, растягивала каждую секунду. Мысли рвали изнутри, потому что он так и не отошёл от утраты: горе ещё не успело оформиться во что-то, с чем можно жить, и продолжало маячить неоформленной массой где-то под рёбрами.

Не придя к определённому выводу, он заговорил снова:

– Кэп скрывал от меня что-то о себе. Но ты, скорее всего, знала об этом.

Он указал на неё пальцем — жест получился неуверенный, скорее указание направления, чем обвинение.

Эва посмотрела так, словно разочаровалась не в его догадке, а в его способности складывать пазл из того, что лежит прямо перед ним.

– Это всё, что пришло тебе в голову? – но тут же осадила себя, и голос смягчился на полтона. – Впрочем, неважно. Я — медик вашей команды, поэтому знаю о вас почти всё. Наверное, остались без внимания те истории, которые вы не захотели рассказывать, когда вам стало скучно на осмотре.

Тут Юн Ги будто током пробило. Он дёрнулся на месте, едва не привстав, и выпалил:

– Быть того не может. Тэ Сон был заражён? Или это связано с его иммунной системой — он стал слишком уязвим перед аномальным излучением...

– Почти, – бросила Эва коротко и ровно, без малейшего намерения развивать мысль. Затем одной фразой закрыла разговор: – Сходи проверь, как там Олег. Он в том же состоянии, что и ты. Боюсь, второй такой беседы я не выдержу.

Эва окончательно сосредоточилась на дороге — вернее, на том, что от неё осталось: почти полностью заросшее полотно терялось в высокой траве. Её стебли стояли плотно, с зеленовато‑жёлтым отливом. Время от времени ветер приподнимал верхушки, и они колыхались неровной волной, на миг скрывая остатки асфальта. Казалось, сама местность пыталась стереть следы прошлого маршрута.

Юн Ги поднялся; скрип сиденья прокатился по кабине глухим, одиноким звуком. Он замер на секунду — не столько из нерешительности, сколько в попытке уловить, не дрогнет ли в лице Эвы намёк на готовность продолжить разговор. Но она лишь чуть повела плечом — едва уловимый, почти механический жест, в котором читалось: «Не сейчас».

Тогда он двинулся к проходу между сиденьями — к узкой секции с отодвижной панелью, напоминавшей миниатюрный шлюз, будто созданный для того, чтобы не тратить время на лишние движения. Щёлкнул фиксатор, створка плавно ушла в паз, и Юн Ги протиснулся в смежный отсек.

Там пахло озоном и старой обивкой — запахом, который уже почти не замечаешь, если долго находишься в машине, но который сразу бьёт в нос, когда возвращаешься после короткой отлучки.

В полумраке отсека рваный ритм дежурных сигналов вычерчивали тускло мигавшие терминалы на переборке.

На рабочем месте неподвижно сидел Олег. Лицо его было бледным, с той сероватой тусклостью, что появляется не от недосыпа, а от долгой перегрузки — словно организм тихо сдавал позиции под натиском бесконечных смен.

Порог отсека будто удерживал Юн Ги на границе двух состояний. Он замер, не решаясь ни шагнуть вперёд, ни отступить, и в голове бестолково крутились варианты начала разговора: дежурное «как ты?» звучало фальшиво, а то, что действительно хотелось сказать, казалось слишком резким для этой тишины.

– Разговор не задался? – голос Олега прозвучал тише, чем он рассчитывал, но в нём угадывалась упрямая твёрдость. – Мне и самому бывает непросто с ней говорить. По-человечески, если понимаешь…

Он на секунду обернулся, коротко подмигнул — жест вышел почти машинальным, как отработанный элемент поддержки, не требующий лишних слов, — и тут же снова уткнулся в экран.

Юн Ги хмыкнул — звук получился сухим, почти безэмоциональным — и опустился в соседнее кресло. Он старался не смотреть прямо на Олега: так действительно становилось чуть легче находиться рядом, словно горе не могло лечь на их плечи, пока их взгляды не встречались.

~Бонус~

В каюте стояла тишина, нарушаемая лишь редкими обрывками слов. Ли Шу снова не удержался и пробормотал в пустоту:

– С людьми непросто… В них столько непонятного, – юноша опустил голову, и не столько от раздумий, сколько потому, что шея уже отказывалась держать её ровно.

Силы почти сошли на нет, и тело недвусмысленно намекало, что без подпитки дальше никак.

Ли Шу и сам удивлялся, что стал чуть лучше считывать эти человеческие сигналы — будто в голове потихоньку щёлкали какие‑то новые шестерёнки. Но стоило только вспомнить угощение от Юн Ги, как брови сами собой сошлись к переносице.

Еда была… специфической. Такой, после которой невольно мечтаешь о временах, когда вообще не нужно есть.

Чтобы не расходовать остатки энергии, юноша лёг на койку и подтянул колени к груди. Оказалось, в этой позе тело будто меньше напоминало о своей чужеродности.

«В истинном облике таких проблем нет», — мелькнула мысль, и от этого стало чуть обиднее за нынешнее положение дел.

Он крепче обхватил колени, словно так можно было удержать не только равновесие, но и ускользающий фрагмент.

– Скорее бы его вернуть, – прошептал Ли Шу, а потом, будто оправдываясь перед тишиной, добавил: – Может, спросить у этих людей… Куда его увезли. Они ведь должны знать.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и пустая — потому что ответов не было.

Ли Шу покосился на дверь, будто надеялся, что кто-то сейчас войдёт и всё объяснит. Но каюта хранила молчание.

– Или не надо, – пробормотал он себе под нос. – Люди ведь не любят, когда их дёргают с вопросами.

Сон подступил мягко, без предупреждения — тёмный, вязкий, похожий на воду, которая затягивает.