«Смерть и процедура»

Поднявшись с пола, Юн Ги, не проронив ни слова, приблизился к неподвижному телу Эвы. Опустившись на корточки, он вгляделся в черты напарницы, будто надеялся отыскать в них хотя бы слабый намёк на то, что кошмар — лишь игра измученного воображения, а она по-прежнему жива. Но багряные пятна, растёкшиеся по её лицу, одежде и полу, и зияющая рана в голове безжалостно опровергали эту надежду.

Он склонил голову, пытаясь унять бурю чувств, и произнёс едва слышно — так, что слова, казалось, растворялись в воздухе, не достигая собственных ушей:

– Это моя вина.

Протянув руку, парень бережно опустил веки учёной, укрывая её взгляд от мира. После этого он тихо обратился в рацию:

– Можем ненадолго остановиться?

Олег отозвался почти сразу, и в его «хорошо» прозвучала гнетущая тяжесть, будто он мгновенно понял, о чём идёт речь. Спустя время внедорожник замедлился и остановился — водитель выбрал участок, где можно было безопасно покинуть машину. Вскоре оба товарища вышли наружу, неся чёрный мешок, чей контур пугающе напоминал человеческий силуэт.

Их объединяло молчание, но скорбь на лицах была разной: в груди Юн Ги разрасталось давящее чувство вины, словно каждый удар сердца вбивал в сознание мысль о собственной причастности к трагедии; русский наёмник же переживал сложную, почти неразличимую смесь эмоций, где особенно остро ощущалась горечь утраты товарищей.

Судьба словно испытывала отряд «Азимут» на прочность, и каждая новая смерть выбивала почву из-под ног, а последние потери и вовсе казались сокрушительными.

Следующим, кого предстояло вынести из машины, был Данг Ву — в его чертах почти не осталось человеческого: мутация до неузнаваемости изменила внешность.

Надев защитные костюмы, бойцы взялись за тело, и сразу стало ясно, насколько оно оказалось неподъёмно грузным: мышцы взбухли от натуги, дыхание сбилось, а с губ срывалось сдавленное пыхтение — казалось, каждый шаг вытягивал из них остатки сил.

Едва они выволокли его наружу, как тут же остановились, застыв в нерешительности и не понимая, какой последующий шаг станет верным.

– Он мёртв? – уточнил мужчина, кивнув в сторону существа, утратившего человеческую форму.

– Не знаю, – прямо ответил парень. – Эва стреляла в него из своего пистолета. Вероятно, он ещё жив.

Олег едва заметно кивнул:

– От неё можно ожидать чего угодно. Особенно когда дело касается аноматерии.

Его прежняя улыбка, всегда появлявшаяся так легко, теперь будто забылась, и от этого лицо наёмника казалось непривычно суровым.

По лбу Юн Ги скользнула капля пота — в защитном костюме было невыносимо душно, а напряжение лишь усиливало жар. Он машинально попытался смахнуть влагу, но рука наткнулась на твёрдый прозрачный пластик, и на лице проступила хмурая складка.

Подняв глаза на Олега, парень спросил сдержанно, но в голосе слышалась настороженность:

– Что будем делать? Рисковать сейчас будет ошибкой.

Наёмник и сам не испытывал радости от грядущего выбора. Ему предстояло принять решение, от которого зависело, присоединится ли Данг Ву к тем, кто уже ушёл навсегда, — и эта мысль тяготила его не меньше, чем груз ответственности.

Переглянувшись — будто прочитав мысли друг друга, — они кивнули синхронно. Обсуждать было нечего: в сложившихся обстоятельствах оставался лишь один выход, и всякий иной давно утратил право на существование.

Юн Ги достал из внедорожника пилу — ту самую, что не раз служила им, когда требовалось разделить нечто крупное на части, удобные для переноски. Или кого-то. Как сейчас.

– Прости меня, – проговорил он почти беззвучно, губы едва размыкались, – если твоё сознание всё ещё осталось нетронутым... Прости, что я причиню тебе боль...

Слова давались тяжело, каждый слог царапал горло, будто обретая острые концы уже на выходе. Влажность моментально подступила к глазам. Пальцы мелко дрожали, и он стиснул рукоять крепче, насколько хватало сил.

Возможно, он искал повод произнести всё это — не столько ради того, кто лежал перед ним безмолвно, сколько ради себя: чтобы распределить вину, чтобы хоть немного её разбавить, чтобы она не давила одной сплошной массой.

Олег не пропустил того, что творилось на лице товарища. Даже здесь, в обстоятельствах, где на сочувствие не оставалось ни времени, ни места, он сделал то, что умел лучше всего, — был опорой. Его рука, крепкая и надёжная, легла Юн Ги на плечо и сжала чуть сильнее, чем требовалось, — от собственного напряжения, которое иначе некуда было деть.

– Я с тобой, – отозвался Олег коротко, не отводя взгляда от того, что разворачивалось перед ними. – Пройдём через это вместе.

Юн Ги опустил пилу на шею мутанта.

Зубцы впервые коснулись кожи — и провели по ней, почти не оставив следа. Она оказалась плотной, жёсткой, напоминавшей по вибрации, что отдавалась в рукоять, старую пересохшую резину: пила скользила, уходила вбок, не желала вгрызаться. Юн Ги надавил сильнее, сменил угол — и наконец один из зубцов нашёл точку, проколол поверхность.

Из тонкой, едва заметной борозды выступила капля — густая, но не алая. Фиолетовая, тёмная, будто кто-то смешал её с чем-то, чему в человеческом теле не место. Не человеческая. Уже не человеческая.

Он повёл пилу дальше.

Кожа сопротивлялась на каждом движении — два вперёд, один назад, и так снова, и снова. Руки напряглись до ломоты в запястьях, пот заливал глаза, и Юн Ги моргал, но не останавливался.

Зубцы углублялись слой за слоем: сначала та же несговорчивая кожа, потом волокна чего-то, что уже не было ни мышцами, ни жиром — что-то упругое, склизкое, пружинившее и не желавшее его пропускать.

Юн Ги нажимал.

Пилил.

Менял хват: даже сквозь плотные перчатки ладони предательски вспотели, и пила то и дело норовила выскользнуть из рук.

Пилил снова.

И пила дошла до основания шеи.

Зубцы встретили что-то податливое — и провалились, как проваливаются в пустоту.

Без предупреждения, без перехода фонтан ударил вверх.

Кровь — светло-фиолетовая, неестественно яркая, словно её разбавили чернилами, — хлестала толчками, пульсируя в ритме, которого у того, кто лежал на земле, уже не должно было быть.

Парень успел различить эту пульсацию, и от осознания того, что она означала, желудок поднялся к горлу. Он достал то место, где когда-то проходила сонная артерия — где она проходила, когда тот был ещё человеком, когда тот был ещё Данг Ву.

Кровь хлестала толчками, ударяя в прозрачный визор противоаномального костюма. Капли разбивались о высокопрочный пластик, расползались мутными дорожками и стекали вниз, собираясь в крупные капли на стыках сегментов экипировки.

Фиолетовая, неестественно тёплая, почти горячая, она всё же находила слабые места: просачивалась через уплотнители у шеи, пробиралась под костюм.

Юн Ги на мгновение замер, ощущая, как влага ползёт по коже, а рукоять пилы предательски скользит в перчатке — даже прорезиненный хват не спасал от этой вязкой жижи. Он резко провёл ладонью по бедру, стирая кровь о грубую внешнюю ткань костюма — не ради чистоты, а чтобы вернуть себе контроль над инструментом.

И он продолжил.

Потому что нужно было продолжать.

Туда-сюда.

Туда-сюда.

Голова начала отделяться, заваливаясь вбок, как перезрелый плод, который больше не держится на ветке, и наёмник подставил свободную руку — придержал. Сам не понял зачем. Может, чтобы не услышать звук удара о землю. Может, потому что не мог позволить ей упасть как вещи, как объекту, как тому, чем она больше не была для него.

Тело под пилой не дёрнулось ни разу — и от этой абсолютной неподвижности было хуже, чем если бы оно кричало, потому что крик означал бы, что там ещё кто-то есть, а молчание могло означать всё что угодно.

Последний зубец прошёл сквозь оставшуюся плоть с влажным, коротким хрустом. Голова отделилась от туловища и легла Юн Ги в ладонь — тяжёлая, тёплая, чужая по форме и до боли знакомая по всему остальному.

Он опустил её на землю. Осторожно. Так, как опускают то, что ещё недавно имело имя.

Дальше шло проще — не в смысле, что легче, потому что легче не стало ни на крупицу, но руки уже запомнили движение, а разум методично отключал всё, что могло бы ему помешать.

Руки — по суставам, где кости поддавались охотнее, чем кожа. Ноги — по тому же принципу: колено, затем голеностоп. Плотная оболочка всё так же сопротивлялась, но наёмник нащупал ритм и больше не сбивался, а мутант словно отдал всё, что мог, ещё на шее, и оставшиеся ткани не имели воли к сопротивлению, которой хватило бы, чтобы остановить его.

Когда конечности были отделены и уложены, Юн Ги не стал менять инструмент — той же пилой он вспорол грудную клетку.

Зубцы цепляли рёбра, с хрустом вгрызаясь в кость, и шли дальше, сквозь неподатливые слои, будто разрывая саму структуру тела. Рёбра поддавались не сразу, но упорство пилы и сила, с которой парень давил на рукоять, делали своё дело: грудная клетка раскрывалась неровными, рваными краями, обнажая то, что скрывалось внутри.

Он вырезал то, что было необходимо, — органы, которые при ином исходе могли стать точкой восстановления.

Сыворотка действовала непредсказуемо, и если её эффект спадёт, а они с Олегом ошиблись в оценке того, как поведёт себя организм мутанта, ничто не мешало ему начать регенерацию — вырастить ткани заново, собрать тело по частям, вернуться.

Поэтому в зонах аномалий действовал строгий, не допускавший исключений порядок: тело разделяли на части и удаляли жизненно важные органы — так гарантированно пресекали любую возможность регенерации. Метод выглядел жестоким и отталкивающим, однако там, где ошибка означала не просто срыв задания, а реальную угрозу жизни, эта мера оставалась самой действенной.

Юн Ги работал молча.

Олег держал мешки, не комментируя, не спрашивая, — он знал порядок так же хорошо, и его молчание было частью этого порядка.

Органы помещали в отдельные герметичные пакеты, после чего их опечатывали и подлежали уничтожению по возвращении в Корпус. Всё остальное — кости, плоть, обрезки кожи — шло в общие мешки, предназначенные для сожжения.

Когда всё было закончено, Юн Ги стоял над тем, что ещё недавно было целым телом, — весь в фиолетовой крови, засыхавшей на костюме коркой, стягивавшей материал в стыках, — и смотрел на собственные руки. Они больше не дрожали. Дрожать было уже нечем, и, вероятно, поэтому его отпустило — тело уже не могло расходовать силы на то, чего не требовало.

Отвращение подступало не к тому, что лежало в мешках в разобранном виде. К себе — к тому, что он сделал это аккуратно, старательно, без лишних движений. К тому, что в конце подставил ладонь, чтобы голова не ударилась. К тому, что просил прощения у того, кто, может быть, всё слышал — и не мог ответить, и не мог пошевелиться, и всё это время, пока пилящее полотно входило в плоть, оставался там, внутри, запертый в собственном теле, которое больше ему не принадлежало. И к тому, что никакие слова, никакая осторожность, никакая дрожь в пальцах — ничего не меняли.

Ни для Данг Ву.

Ни для остальных.

Вина не уходила.

Она стояла рядом — молчаливая, терпеливая, — как Олег, и, подобно ему, знала, что останется надолго.

Эву упрятали в крио‑капсулу прямо в мешке — хоронить в земле было немыслимо: аномальные флуктуации могли исказить даже мёртвую материю, пробудить в ней что‑то чуждое. Прежде чем тело подвергнут абляции*¹, его скрупулёзно изучат — не ради памяти о ней, а чтобы выудить уцелевшие данные. За сведения, сохранившиеся в тканях, полагалась награда, и её величина напрямую зависела от ценности добытой информации.

С Данг Ву обошлись без церемоний. Пламя взметнулось резко, с какой‑то почти злой охотой, и, коснувшись мутанта, поглотило его стремительно — так, что от него осталась лишь невесомая горстка пепла, будто сама реальность сочла нужным стереть даже намёк на его присутствие.

Юн Ги стоял у огня, не отступая ни на шаг. Он не моргал, будто пытался запечатлеть этот миг навсегда — не как часть истории, а как личную кару, которую он сам себе назначил. В его неподвижности сквозила не стойкость, а изнеможение — человек, который держится на одном упрямстве, зная, что оно вот‑вот иссякнет.

Олег приблизился неспешно, и в его движениях не было ни тепла, ни попытки приободрить.

– Все когда-нибудь уходят, – произнёс он отрывисто, словно каждое слово приходилось выталкивать сквозь тяжесть, скопившуюся в груди. – Это неизбежно, и к тому же естественно. Мы знали, на что шли. Не взваливай их гибель на себя. Они всегда были двумя сторонами одной угрозы: один — хищник, другой — носитель заразы. Их несовместимость была заложена в самой природе.

Юн Ги помолчал, а потом заговорил едва слышно, так, будто боялся потревожить тишину, в которой ещё могло таиться эхо чужой смерти:

– Думаешь… Тэ Сон, Данг Ву, Эва, Ройл, Юн Тэу — их конец был предопределён? Куда уходят те, кто встречает смерть лицом к лицу? Что с ними происходит после?

Рука Олега опустилась ему на плечо — но в этом жесте не было привычного утешения. Он не пытался приободрить, не пытался сгладить боль; в нём чувствовалась лишь необходимость прервать поток вопросов, пока тот не разрушил остатки выдержки.

– Хватит, – голос прозвучал жёстко, без снисхождения. – Ты себя изводишь. Эти мысли не помогут никому. Просто выдохни. Отпусти.

Юн Ги не хотел отпускать. Но внутри уже не оставалось места для новых чувств: сердце было переполнено до предела, и от этого переполнения в груди не болело — там поселилась странная, звенящая пустота, в которой тонули любые ответы, оставляя после себя лишь холод и ощущение, что мир стал чуть менее реальным.

– Идём в машину, – бросил Олег через плечо, направляясь к водительскому месту. Уже почти добравшись до двери, он будто невзначай припомнил нечто важное и резко обернулся: – Как насчёт Ли Шу? Ты его искал?

Вопрос ударил точно в цель — Юн Ги вскинул голову, и в его взгляде вдруг вспыхнула та самая надежда, которую он весь день старательно гасил в себе, прятал за тяжестью мрачных раздумий, теперь вспыхнула снова — не ровным светом, а резким, почти обжигающим проблеском, как пламя, которое на миг вырывается из сырых дров.

– Схожу поищу! – выдохнул он и рванул к двери, будто этот рывок мог опередить саму неизбежность, будто, найдя Ли Шу, он сумеет вернуть хоть что‑то из того, что уже казалось безвозвратно утерянным.

❂❃❂❃❂❃❂❃❂❃❂❃❂

๑Дневник чужих биолюминесценций

(Медузий словарик)๑

Фотонная абляция*¹ с молекулярной рекуперацией — специализированный способ утилизации биологических тел, применяемый в условиях строгого запрета на традиционное захоронение (нарушение расценивается как уголовное преступление с предусмотренными санкциями).

Технология основана на использовании сфокусированных импульсов узкополосного света в ближнем инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах: излучение разрушает молекулярные связи в тканях, обеспечивая контролируемое разделение биоматериала. Параллельно система оптических элементов (зеркал и линз) перенаправляет отражённые спектры на детекторы, которые в режиме реального времени анализируют химический состав и сортируют ценные молекулы в отдельные сборники.

Таким образом, метод не только исключает необходимость погребения, но и позволяет получить детальный биохимический профиль образца — за счёт этого технология востребована в исследовательских центрах.

~Бонус~

Ли Шу дождался, пока транспорт опустеет, и вышел из каюты.

У спуска, возле двери напротив, на полу темнела едва запёкшаяся кровь. Он посмотрел на неё спокойно, без спешки, будто фиксировал деталь обстановки — не страшную и не удивительную, просто существующую.

«Ещё один человек, ставший жертвой заражённого», — пронеслось в мыслях, ровно, без оттенка скорби или тревоги. Для него это была констатация, не повод для переживаний.

Он вернулся к своей задаче — найти оставленную на полу одежду.

Её не оказалось.

Ли Шу постоял, изучая пустое место, словно пытался вычислить траекторию исчезновения предмета. Никаких эмоций по этому поводу не возникло: ни раздражения, ни смущения — только лёгкое недоумение.

Не видя иных вариантов, он прошёл в каюту Юн Ги и сел на койку, держа спину ровно, будто это было частью заранее продуманного плана.

«Можно попробовать воссоздать одежду из собственной материи», — мелькнула мысль, сухая и утилитарная, без намёка на иронию. Но развить её он не успел: дверь распахнулась.

Юн Ги застыл в дверном проёме. Черты лица словно поблекли, легли друг на друга тенями — он старался держаться привычно, сохранить прежнюю небрежную уверенность, но она больше не ложилась на него как вторая кожа.

В глазах затаилась горечь — тяжёлая, въевшаяся, будто впитавшая в себя все утраты этих последних дней. Когда он наконец заговорил, голос звучал хрипло, будто каждое слово приходилось выталкивать сквозь усталость, скопленную за долгие часы.

– Ли Шу! Ты жив! – он шагнул вперёд и обнял. Крепко, по-настоящему — так обнимают, когда боятся, что человек рассыплется, если отпустить. — Я так рад… что хотя бы ты…

Юн Ги не отпускал его долго — столько, сколько нужно было, чтобы прилив облегчения немного стих. Когда дыхание выровнялось, а плечи перестали вздрагивать, он слегка отстранился, выдохнул — и только тогда заметил отсутствие одежды.

Взгляд его скользнул вниз, потом вверх, снова вниз, и в нём проступило то самое выражение, когда хочется одновременно рассмеяться и схватиться за голову.

– Ты… – Юн Ги моргнул. Ещё раз. Словно ждал, что на третий всё-таки прояснится и одежда материализуется. Не материализовалась. – Ты голый.

На секунду Юн Ги стал прежним: живой взгляд, мальчишеское лицо, тень усмешки, проступившая сквозь горе — будто трещина в камне, через которую пробивается росток.

– Это… зачем? – он поднял глаза на Ли Шу, пытаясь связать его наготу с его выживанием и не находя между этими вещами никакой связи.

Ли Шу чуть наклонил голову, будто рассматривал вопрос с разных сторон.

– Я оставил её на полу, чтобы обмануть Данг Ву, – спокойно пояснил он. – Предполагалось, что он примет это за признак моего присутствия. После этого одежда исчезла. Вероятно, её убрали.

Юн Ги замер на секунду, переваривая эту бесстрастную логику, а потом коротко хохотнул — не над Ли Шу, а над нелепостью ситуации в целом.

– Ну да, – протянул он, качая головой. – План был… изобретательный. Единственный недостаток — ты теперь остался без штанов. Ладно, не сиди тут как экспонат. У меня есть запасная одежда — будет великовата, но зато ты снова будешь соответствовать стандартам приличия.

Ли Шу воспринял это без тени реакции.

– Хорошо, – согласился он.

Человек шагнул к шкафу, вытащил сложенную одежду и протянул её Ли Шу с видом человека, который только что предотвратил маленькую катастрофу.

– На, носи.