— Милая, ты уверена в том, что чувствует твое сердце? — она продолжала держать мои руки, не в силах более их отпустить. Ей хотелось, чтобы я дальше была рядом, пугаясь того, что может предвещать случайная встреча, тем более с человеком, которого вовсе увидеть не сможет.
— Я знаю одно — мне спокойно рядом с ним. Он не способен навредить никому, кроме себя — последовала пауза, затем тихая усмешка — Я тебе никогда не говорила, но… Многие пытались продать мне свое гнилое сердце. Уверенные, сильные мужчины, что считали своим долгом сделать из меня красивое украшение для своего разваливающегося быта. Вот только Джонатан иных взглядов. Мы с ним во многом не схожи в суждениях, но он позволяет мне быть собою. С ним я вправе говорить без стыда о том, что действительно думаю — сама не заметила, как голос становился все тише, наполняясь при этом до одури опьяняющей нежностью.
— Как же так… — женщина замолчала — Но почему… Почему же я раньше про них ничего не слышала… Ох, милая… — глаза, которые смотрели на меня, своей помутневшей радужкой, вмиг стали печальными.
«Не могла я более молчать. Она должна была узнать правду.»
— Правда же в том, что я вовсе не хотела говорить об этом… Думала…
— Почему? — потеряв последние крохи терпения, спросила женщина. Она выглядела серьезно, желая, как можно скорее услышать лживое оправдание для скорого покоя в душе — Милая, зачем же о таком молчать? А коль покуситься бы кто решил? — она тяжело вздохнула — Нам с отцом немного осталось, но ты… Ты то должна жить! Долгой, счастливой жизнью! Такой молодостью, о которой мы часто вспоминаем… Не смотри на нас сейчас — старых, больных… Для друг друга мы до сих пор остаемся такими же, как многие годы назад — именно сейчас она улыбнулась. Казалось, на впалых щеках можно было заметить легкий румянец.
— Поэтому я решилась молчать. Незачем вам было знать о таком ничтожестве, что только и может думать, как постелью. Я презирала их. Ненавидела. Вот только подобная злость должна была дальше оставаться внутри собственного сердца.
Мама молчала. Вот только казалось, в ее смирении отчетливо читалась одна истина: ты слишком много думаешь о нашем спокойствии.
— Милая, так почему же ты тогда продолжаешь стоять передо мною? — ее страшила мысль о незнакомом мужчине. Она не хотела, чтобы я в действительности так скоро уходила. Вот только понимала: иногда мы и вправду не в силах совладать с собственными чувствами, а порой даже действиями.
— А? — вырвалось от недоумения.
— Милая, отпустим же сентиментальность. Отбросим даже чувства к нерадивому следователю. В данный момент ты работаешь на власть, на короля — женщина касается моего подбородка, после чего приподнимает голову вверх — Так хватит же дальше притворяться мне сиделкой. Я взрослая женщина. Я вправе позаботиться о себе сама. Так прошу, пожалуйста, ступай же. Тебе пора на службу.
— М-а-а-а-м-а-а… — жалобно простонала. Женщина прижала меня к себе. Хватка была крепкой. Она продолжала гладить меня по спутанным волосам аккурат на макушке. Долгое время только и могла, как повторять: я верю, что ты справишься. Ты определённо справишься. Ты же моя дочь. Я полностью в тебе уверена.
Казалось, еще мгновение — вовсе расплачусь. Не от тоски или же печали, которые в действительности раздирали душу, а от того, что впервые смогла почувствовать легкость на своих плечах. Мне была дарована свобода. Право жить так, как я того не заслуживаю, а именно, что хочу…
«Жаль что принять подобный дар для меня все равно кажется чем-то неправильным… Я хочу… Мечтаю… Могу ли я вообще о таком помышлять?» — от этих чувств мне хотелось разрыдаться. Прижать ее, как можно сильнее к своей груди, (женщину, что породила меня на этот свет), да долго вторить, притом шепотом, практически беззвучно: я так давно мечтала услышать подобные слова… Я знала их… Я понимала и радовалась вашей любви, но не могла представить, что когда-нибудь наяву получу благословение на жизнь… Спасибо… Да простите же меня… Я вправду эгоистка…
Вот только ничего из этого так и не было озвучено. Единственное, что получилось сказать после того, как сердце нашло в себе успокоение:
— Я проживу жизнь так, чтобы вы с отцом гордились мною… Я обещаю… — голос заимел в себе небольшую хрипоту, за которой так удачно получилось скрыть момент, когда он дрогнул.
— Моя милая Шерри — мама отстранилась — Тебе для этого ничего не нужно делать. Ты итак наша гордость. Самое лучшее, что было в наших жизнях.
Мне не хотелось уходить. Но я должна была. Понять наконец-то, чего же хочет именно Шерри Одли. Не любимая дочь. Ведьма на службе. Человек, что долгие годы жил долгом, который самолично для себя избрал. Никто не просил. Никто даже не ожидал подобного. Вот только постепенно он становился все более губительным. Напоминая яд, что медленно, год за годом умерщвлял любые мысли на возможное счастье в завтрашнем дне. Продолжая существовать, в виде того, кто просто должен быть рядом. Так надо. Не более.
Перед тем, как окончательно покинуть комнату, беру миску с кашей, ложку, и аккуратно вкладываю в руки матери. Пусть на данный момент — станет последним, что я смогу для нее сделать.
— Пусть меня не будет рядом, но ты должна поесть… — каждое сказанное слово давалось мне с неописуемой тяжестью (о том, чтобы голову поднять, да робкий взгляд на нее бросить вовсе речи не могли идти). Я не хотела ее отпускать. Я страшилась того, что могло произойти пока меня не будет рядом. — Я постараюсь вернуться, как можно быстрее… Если вдруг, что-нибудь пон…
— Шерри, я прожила в этом доме намного дольше чем ты того можешь представить. Помаленьку, но я справлюсь… Поверь же мне, да ступай туда, где тебя действительно ждут. Где ты вполне вольна построить свое счастье.
Не смея более к ней прикоснуться, я молча покинула комнату, понимая: тогда вновь потеряю любую надежду, вернувшись к чему-то для себя привычному. В дни, когда знала о каждой минуте в своих часах. Низко опустила голову чувствуя, как сердце все сильнее бьется внутри собственной груди. В руках появилась слабая дрожь, которую никак не получалось унять. Они словно стали не моими.
Сделала глубокий вдох, затем произнесла:
— Мне следует уйти… Так будет правильно… Я дала обещание Джонатану и не вправе его нарушить… — невольно обхватила себя руками, испытывая в юном сердце слишком много эмоций за одну еле ощутимую секунду: ненависть к себе за проявления эгоизма; желание покинуть родные стены, хотя бы на считанные часы; вновь коснуться того, с кем я вправду могла бы стать собою. Услышать его голос. Посмотреть в изрядно уставшие глаза.
Щеки стали красными, можно сказать, пылали от невысказанных чувств, которые лишь сильнее становились внутри весьма запутавшегося разума в своей, как мне раньше казалось достаточно предсказуемой судьбе.
Сжала длинные пальцы в кулаки, после чего все-таки получилось найти в себе уверенность дабы спуститься вниз. Аккурат к небольшой кладовке, которая нынче моя комната. Именно в ней я коротаю ночи, отдав родителям место гораздо приятнее, пусть оно вовсе не более чем чердак старого дома.
Стоило оказаться одной, как тут же невольно опустила взгляд. Потертое красное платьице, со шнуровкой на не выделяющейся груди. Старая рубаха аккурат под ним, да коричневого цвета сапоги на палках, которые нынче никак нельзя было назвать красивыми и утончёнными ногами. Я выглядела плохо, даже ужасающе. Истинное проявление бедности, которое, как оказалось, пустило свои корни куда глубже чем ранее можно было представить.
«Я же могу выглядеть хорошо, так почему же и дальше продолжаю прятаться за дырявыми тряпками?»
Подношу руки к небольшой ленточке, которой была подвязана увесистая копна коричневых волос и одним резким движением развязываю слабый узелок. Небольшие кудри начинают спадать на шею, плечи, лопатки, в итоге полностью скрывая за собою итак малозаметную грудь. Взяла в длинные, полностью покрытые мозолями, пальцы, потертый деревянный гребень (ранее отец самолично изготовил его для меня) и начинаю расчесывать подобие соломы, лежавшие на моей голове. Мне хотелось выглядеть достойно. Показать не людям, а именно себе, что я вправду имею право быть счастливой.
Последовала усмешка:
— Забавно…
Вчера я выглядела достойно Джонатана, вот только не было во мне истинного крика от появившейся свободы. Обычное понимание: он — следователь. Я не могу позволить себе дальше выглядеть, как крестьянка, которую неожиданно решили позвать в высшее общество. Долг, который от меня требовало общество, как сейчас: этого хочу именно я.
Как только последний колтун превратился в подобие ровной речки, быстрыми движениями развязываю шнуровку на «мужской» груди. Потребовалось мгновение, чтобы вовсе оказалась обнаженной увидев самолично, каждый изгиб молодого тела. Оно не было дурманящим для каждого молодого барина, вот только оно мое. То, что я дальше буду носить с гордостью перед остальными, каким бы непривлекательным оно не казалось.
На поломанном стуле, аккурат к стенке, лежала вчерашняя юбка, да белая рубаха вместе с ней. Пусть я буду выглядеть также, как некоторые часы назад, внутри собственного сердца, я наконец-таки познала, что же значит счастье. Сделать привычные вещи, когда того действительно жаждет разум.
Перед тем, как окончательно покинуть дом, заплела волосы в увесистую косу, после чего одела те же потертые сапоги и перешагнула за порог стен, ставших мне сродни клетке, где дверь никогда не была полностью закрыта.
«Джонатан… Ох, Джонатан… Я наконец-таки смогла прозреть…»