А, ну конечно, это же та женщина с маленькой фотографии на стене.
По снимку трудно было судить, но вживую она выглядела заметно старше моей мамы.
Улыбка на лице женщины, пока она подходила, сменилась хмурой гримасой.
— А что это у тебя на лбу? Опять с кем-то подрался?
Опять подрался? Я тут что, и правда шпана какая-то?
— Ох, ну что же это такое.
Она смотрела на мой лоб с такой тревогой, что, казалось, вот-вот расплачется.
Рана-то пустяковая, так что реакция показалась мне чересчур бурной.
— Что? Это правда?
Женщина изумлённо переспросила болтушку.
Хотя нет, может, здесь её надо называть не «женщиной», а «мамой»?
Но вот так запросто назвать её мамой у меня язык не поворачивался.
Пусть это и игра, но играть я никогда не умел.
Однако, чтобы здесь жить, придётся как-то приспособиться.
Неизвестно, когда я смогу вернуться в своё время, но, пока я здесь, мне так или иначе придётся у них прижиться.
— Да говорю же. Хозяйка тут такую хуйню развела, разоралась.
— Ах ты ж! А ну следи за языком! Школьница, да ещё девочка, — что это за «хуйня» такая?
— Ой.
Кёнхи и сама, похоже, испугалась: торопливо прикрыла рот ладонью, а потом хихикнула.
Ах да, имена близняшек я тоже узнал.
Болтушка — Ли Кёнхи, младшая, а тихоня — Ли Сонхи, старшая.
Хотя между собой они, похоже, ни на какую старшую и младшую не делились.
И, кстати, меня здесь в итоге тоже звали Ли Юнхван.
Я подозревал, но чтобы даже фамилия совпала…
А ещё выяснилось, что здесь мне двадцать один год.
Чёрт. Он выглядит точь-в-точь как я, но кожа у него такая паршивая, что я думал, он года на два старше меня настоящего, а он, оказывается, младше аж на четыре года. Тоже по-своему шок.
Поначалу я было обрадовался, что помолодел, но тут же в голове стало пусто.
Если мне двадцать один, мне что, опять в армию?
Сказать корейскому мужику, чтобы он ещё раз отслужил, — всё равно что зачитать ему смертный приговор. А сейчас времена ещё более давние, чем мои, так что и условия наверняка похуже.
Что, ещё два года пахать до полусмерти?
Или тогда служили дольше? Неужели три года?
От таких мыслей на душе стало муторно. Даже в животе потяжелело, будто еда колом встала.
А Кёнхи, то ли не зная, то ли не желая знать о моих бедах, прямо светилась.
— Короче, оппа ей деньги — раз! — протягивает и говорит: «Этого хватит?» Она аж растерялась. А потом развернулась — и бегом, прикинь.
— Ты где деньги взял?
Мама удивлённо посмотрела на меня.
— Говорит, дедушка с пункта приёма вторсырья дал, за то, что помог.
— Дедушка с пункта приёма? Это ты про Пака из верхнего квартала?
— Да ну, дядя Пак — какой же он дедушка. Он намного моложе тебя. Скажи, оппа?
Кто такой этот дядя Пак, я, разумеется, понятия не имел. Но вдаваться в подробности, что тогда было, я больше не стану.
Открой я рот, чтобы как-то оправдаться, — толком всё равно ничего не объясню, да и не надо.
— А тогда кто?
Держусь.
Заговорю — только хуже будет.
Я упорно делал вид, что не слышу вопроса. Честно говоря, мне было ещё и лень.
— Да ладно, значит, есть такой дедушка.
Видно, я слишком явно показал, что мне лень, — Кёнхи, поглядывая на меня, попыталась свернуть тему, и мама тоже согласилась.
— Да-да, конечно, так и есть. Но какой же у меня Юнхван молодец. Сын — он и есть сын.
Мама была растрогана так, будто я совершил невесть какой подвиг.
— Даже сейчас всё «сын да сын».
— А ты помолчи. Сегодня оппа и правда большое дело сделал.
— …Ну, это-то да.
Тут дверь открылась, и старшая из близняшек, Сонхи, внесла столик с едой. И холодно бросила:
— А сколько он за всё это время денег вытащил.
Мама вспылила:
— Ты как со старшим братом разговариваешь?
— Это же правда.
— Всё равно, ах ты ж!
Атмосфера мгновенно похолодела, и теперь уже вмешалась Кёнхи.
— Ну-ну, вы чего? В кои-то веки от оппы польза. Сонхи, ну могла бы просто порадоваться.
И осторожно покосилась на меня, проверяя, не злюсь ли я.
— Оппа, ты тоже не обижайся. Сонхи всегда так говорит, но она же у нас умная. Ты же знаешь, что она ничего плохого не имела в виду? Ну правда же?
Честно говоря, мне было всё равно.
Она мне не сестра, и жизнь эта не моя.
Да и в своей настоящей жизни я не настолько обидчивый, чтобы из-за такого переживать.
Но, в отличие от Сонхи, которая это сказала, мама с Кёнхи заметно опасались моей реакции. Даже чересчур.
Как же жил этот изначальный тип?
Даже навскидку ясно, что характер у него был не сахар.
Постой, а разве в семье нет ещё одной женщины?
Я вспомнил, что на фотографии был ещё один человек, которого я пока не видел.
Те двое всё ещё следили, не рассердился ли я, и, чтобы выбраться из этой неловкой паузы и заодно удовлетворить любопытство, я спросил:
— А нуна где?
Все трое удивлённо обернулись ко мне.
— Нуна? Оппа сейчас сказал «нуна», да?
— …
Что такое? Она что, не нуна?
Блин, я оказался моложе, чем думал, вот и решил, что она старшая. Неужели она не старшая, а младшая?
Я страшно пожалел, что поспешил с вопросом.
Как теперь это замять?
Пока я ломал над этим голову, мама неловко улыбнулась и сказала:
— Ну что вы так раскричались из-за того, что он старшую сестру назвал нуной?
А, похоже, всё-таки старшая.
Фух.
Тогда что это была за реакция?
Даже после маминых слов близняшки продолжали как-то странно на меня смотреть.
Не знаю, в чём дело, но я явно прокололся.
Кёнхи многозначительно усмехнулась:
— Ты ж её обычно и нуной-то не зовёшь.
А, вот оно что.
Он что, Хон Гильдон какой-то? Старшую сестру сестрой не звать.
Тут Сонхи без всякого выражения сказала:
— Звал «эй» и «слышь».
— Точно. У них два года разницы, вот он с детства так и звал.
— Ты меня тоже старшей сестрой не зовёшь.
— Это другое. Кто первым на свет вылез, ещё не значит, что первым получился. Важно же, кого первым зачали.
— Хватит, девочки, стыдоба какая, что вы несёте?
Что, он так обращался к старшей сестре?
Этот тип вообще с приветом?
Хотя я и так уже, по общей атмосфере, догадывался, что человек он был недоделанный, но не думал, что настолько. Наверняка там и похлеще найдётся.
— Наш Юнхван сегодня какой-то повзрослевший.
Мама, видимо, растрогалась: глаза у неё заблестели от слёз.
Нет, ну разве это повод растрогаться?
Одно недоумение за другим.
Какое-то время все сидели в этой странной атмосфере, а потом мама смахнула слёзы и сказала:
— Чинхи сказала, сегодня опять задержится на сверхурочных.
А, её зовут Чинхи. Значит, Ли Чинхи.
— Да она почти каждый день на сверхурочных. Разве что в субботу нет.
— В субботу?
Я склонил голову набок, и Кёнхи вытаращилась на меня.
— Ого, сегодня что, праздник какой? С чего это оппа так сестрой интересуется?
Похоже, я опять спросил лишнее.
Но раз уж я решил стать частью этой семьи, мне надо о ней всё знать.
— Может, просто ответишь?
— О, вот теперь лицо как у нашего оппы.
— Ты, когда оппа спрашивает, просто отвечай.
— Ладно. Ладно, говорю. Ну честное слово, мама у нас никого, кроме оппы, не видит.
Она скривилась, а потом с силой отправила в рот ложку риса. И, шумно жуя, заговорила:
— У сестры двенадцать часов — это минимум. Пораньше она заканчивает почти только по субботам. А иногда и в воскресенье на работу выходит. Ты, конечно, каждый день с утра пораньше уходишь и шатаешься допоздна, но неужели даже этого не знаешь?
— Ну вот, опять лишнее болтает.
— Так это же правда.
— А ты помолчи.
Значит, был просто бездельником-тунеядцем, да ещё и, похоже, с замашками шпаны.
Раз в доме жил такой тип, может, и неудивительно, что семья так себя ведёт.
Как бы там ни было, теперь эту атмосферу надо бы как-то менять.
Так ведь его родные и вздохнуть спокойно не могут.
Близняшки ещё ничего, а вот маму жалко.
И о своей маме я думаю всё чаще.
Кстати, эта Кёнхи даже в такой обстановке ни на секунду не переставала чавкать.
Голова маленькая, сама маленькая, а ложкой рис в рот так и мечет.
С таким аппетитом ей бы в фудфайтеры. Хотя такой профессии в эти времена, понятно, ещё не было.
А Сонхи, в отличие от шумно уплетающей Кёнхи, ела медленно.
Лицом близняшки были одинаковые, а нравом — полные противоположности.
Мама смотрела на меня с такой тёплой улыбкой, будто ей и есть не надо — она и так сыта.
Она и не похожа на мою настоящую маму, и в то же время чем-то похожа. Поэтому я ещё сильнее вспоминал свою.
— О чём задумался?
— Да нет, ничего, не волнуй… ся.
Я чуть было не обратился к ней на «вы». Судя по всему, начни я ещё и «выкать» — меня точно заподозрят.
— Ну-ну, сыночек, ешь давай.
Мама придвинула ко мне две яичницы, стоявшие посередине стола.
Близняшки, усердно уплетавшие рис, разом уставились на яичницы. По глазам было видно, как им хочется.
Мама, помешанная на сыне, и её дочери.
Хуже нет, чем мучить людей едой.
Как жил изначальный тип, я примерно себе представлял.
Немудрено, что он вырос таким хамом.
Я тоже единственный ребёнок, но меня так не растили.
Моя настоящая мама хоть и души во мне не чаяла, но всю жизнь просидела дома, жизни не знала, да и с хозяйством не очень-то справлялась, так что без моей помощи было не обойтись. Поэтому и готовлю, и посуду мою я вполне сносно.
Я машинально потянулся к тарелке с яичницей. Взял её и небрежно, одну за другой, шлёпнул яичницы близняшкам поверх риса.
— Мне что-то не хочется.
Есть под такими взглядами — кусок в горло не полезет.
— Юнхван, сынок!
— Йес! Спасибо, оппа!
— …!
— Не смейте есть!
— Мам, ну оппа же сам дал.
Кёнхи, боясь, как бы не отобрали, мигом закинула яичницу в рот. А Сонхи, наоборот, только мешкала, поглядывая то на меня, то на маму.
— Ешь быстрее, ну.
Кёнхи ткнула Сонхи в бок, та вздрогнула и тут же торопливо отправила яичницу в рот.
— Ну вы даёте.
— Да ладно. Мне сегодня не хочется.
— В-вот как?
Ой, неудобно вышло.
Не слишком ли холодно я сказал? Как-то совестно перед ней.
— Видишь, оппа их каждый день ест, вот яйца ему и надоели. Так что теперь отдавай их нам.
— Тихо ты, негодница.
Мама ругалась, а Кёнхи только ухмылялась. И как ни в чём не бывало с аппетитом уминала оставшийся рис.
Я с детства рос один и к таким шумным семейным застольям не привык.
В детстве отец вечно был занят, и мы ели вдвоём с мамой, а после смерти отца я и вовсе почти всегда ел один.
Мне вдруг подумалось, что такая жизнь, пожалуй, не так уж плоха. Но как ни крути, это не моё место. Меня не оставляло чувство, будто я виноват и перед настоящим хозяином тела, и перед этой семьёй.
После ужина все сели смотреть телевизор.
Забавно, что у телевизора были четыре длинные ножки, как у обеденного столика, да ещё и дверцы, раздвигающиеся в стороны, — видимо, для защиты.
Наверное, в те времена телевизор считался дорогой вещью. Но к чёрно-белой картинке я никак не мог привыкнуть.
Артисты на экране и дикторы новостей говорили ещё более-менее нормально, но когда интервью брали у простых людей, выговор у них был какой-то странный. Что-то среднее между северокорейским говором и яньбяньским диалектом. Хотя язык, конечно, был самый что ни на есть стандартный.
Семья смотрела передачу и смеялась, а я никак не мог сосредоточиться — в голову лезла всякая ерунда.
Тут Кёнхи, весело смотревшая телевизор, вдруг вздохнула и сказала:
— Наверное, только у нас до сих пор чёрно-белый телик.
— Что ты болтаешь? У Чхоля из соседнего дома и у Сонхуна снизу тоже чёрно-белые. И при нашем-то положении ещё капризничать вздумала?
— Да я просто так сказала.
А, значит, эпоха чёрно-белых телевизоров уже прошла.
Хотя в любые времена есть богатые и бедные, так что ничего странного, что у кого-то ещё полно старых вещей.
И тут за дверью комнаты послышалось, как открывается входная дверь.
— О? Это, наверное, сестра.
— Ой, надо же, уже столько времени.
Дверь открылась, и в дом вошла девушка — судя по всему, моя нуна.