23 мая 2030 года. Мосград.
Утро четверга началось для Саши не с гула подземелья, а с тихого стука в дверь его комнаты в квартире.
— Пап? Ты обещал.
Он открыл глаза. В дверях стояла Марина. Семнадцать лет, её мамины серые глаза — серьёзные, чуть грустные, и его, Сашины, упрямый подбородок. Напоминание о другом мире, ради которого он всё это терпит.
Они вышли прогуляться на улицу, и Столица встретила их странной, раздвоенной реальностью. С одной стороны — обычное воскресенье: запах кофе из недавно открывшейся кофейни, семьи с колясками, подростки на скейтах. С другой — новая, тревожная нормальность. На остановке стояла кучка ходоков в разношёрстной, но уже узнаваемой «экипировке» — кожаные куртки поверх спортивных кофт, самодельные наплечники. Они громко спорили о «дропе» с какого-то «желтого» подземелья, их речь пестрила странными словечками. Один, с наглухо перебинтованной рукой, орёт в телефон: «Да, мам, всё хорошо! Работаю! Нет, не опасно! На стройте и то больше шансов откинуться!».
— Смотри, пап, — тихо сказала Марина, кивая на группу. — Как в той игре, в которую Толя играет. Только по-настоящему.
— Не смотри на них, — буркнул Саша, инстинктивно пытаясь отгородить её от этого мира.
Они свернули на Арбат, и тут картинка стала ещё контрастнее. Местные художники всё так же пытались продавать портреты туристам, но теперь между ними сновали «барыги» — деловые мужчины в дорогих, но практичных пальто. И они не продавали сувениры. Они тихо, с каменными лицами, торговались с вышедшими из ближайших Врат ходоками, быстро пересчитывая пачки купюр в обмен на какой-то мелкий, блестящий предмет. Один, в дорогом пальто, с идеальным маникюром, щипцами берёт у парня окровавленный клык, подносит к свету, брезгливо морщится.
— Таких уже много на рынке. Тридцать долларов за штуку. — Предложил коммерс.
— Да я за него жизнь чуть не отдал! — Выкрикнул парень.
— Значит столько она у тебя стоит. Тридцать пять. Мое последнее предложение.Проходя в трёх метрах от того места, где барыга зажимает парня, Марина спросила у отца:
— Папа, а они не боятся? — спросила Марина, глядя, как двое таких «бизнесменов» уверенно окружают растерянного парня с окровавленной повязкой на руке. Она уже приняла этот мир и пытается в нём выжить, познавая правила.
— Деньги не боятся, — угрюмо ответил Саша. — Они вообще ничего не боятся.
Они прошли мимо, и Саша заметил, как по другую сторону улицы неспешно прогуливается наряд патрульной полиции. Стражи порядка смотрели на всю эту суету равнодушно, почти отстранённо. Их взгляды скользили по ходокам и барыгам, будто те были частью пейзажа — как голуби или рекламные щиты. Государство пока отвело им роль наблюдателей. Система уже приняла новые правила и просто наблюдает за их установлением. Они знали, скоро гильдии поделят Врата как торт на свадьбе, и новый порядок смоет эту грязь под ковёр.
— А ты боишься? — вдруг спросила дочь, глядя прямо перед собой.Саша промолчал, сжимая её руку чуть крепче. Страх был его постоянным спутником. Не за себя — за неё. За то, что однажды не вернётся, и она останется одна. С её больными лёгкими, с её тихой, замкнутой жизнью.
— Я справляюсь, — нашёл он в себе силы сказать. — Работа такая. Деньги нужны. На лечение, на учёбу.
— Я знаю, — она кивнула, и в её голосе была недетская усталость. — Просто будь осторожен, ладно? Я читала в сети... там пишут, что с каждым уровнем всё опаснее. Что где-то появились «Синие» Врата, и это уже почти смертельный приговор. Ты пока в них не пойдёшь, да?
— Конечно нет, и не читай ты эту ерунду, — отрезал он, но в его голосе не было силы. Она была права. Она всё понимала. Играла в свою роль — взрослой дочери, которая не пугает отца своими страхами. А он играл в свою — сильного отца, который всё контролирует.
Они дошли до конца улицы, купили ей горячий капучино с сиропом, ему — эспрессо. Сидели молча, наблюдая за жизнью, которая катилась мимо, уже почти смирившись со своим новым, уродливым ритмом.
— Пап, — Марина поставила недопитый стаканчик. — Давай заскочим к маме. Цветы купим.Саша вздрогнул, словно от внезапного толчка. Он всегда старался избегать этого места. Но сегодня отказаться он не мог.
Кладбище было тихим и пустынным. Холодный ветер гнал по дорожкам прошлогоднюю листву. Они положили к подножию простого гранитного камня букет алых гвоздик. «Анна Сергеевна Орлова. Любимой жене и матери». И даты, слишком короткие.
Марина стояла, сгорбившись, кутаясь в куртку. Саша же смотрел на имя и видел другое лицо. Не то, что было в конце — измождённое болезнью, прощающее. А то, что было до. Яркое, полное жизни и гнева. Красивая девушка с Юго-Западных территорий бывшей империи, влюбившаяся в рослого курсанта. Их счастливая, беспечная молодость. И потом — долгая, горькая тишина. Её родные, оставшиеся там, по ту сторону новой границы, в Черноморской Федерации. Его командировка. Та последняя кампания по «объединению» осколков Империи, о которой они не могли говорить. Она не простила ему его участия. Не смогла. Даже когда болезнь съедала её изнутри, в её глазах, помимо любви и жалости, читался немой упрёк.
«За кого ты там воюешь, Саш? За нас? Мы здесь, а ты там. И там гибнут такие же, как мои братья... Ты сделал нас врагами, они не простят тебя, меня и самое страшное, нашу дочь!»
Его последнее обещание ей, данное умирающей, было не словами, а молчаливым договором. Он положил её руку на голову спящей Марины. Он обещал вырастить их дочь. Обещал уберечь. Любой ценой.
И теперь эта цена пахла гниющим бамбуком, кровью гоблинов и пылью подземелий. Он продал свой покой, свою безопасность, чтобы купить ей здоровье и будущее. И чтобы искупить вину, которую он чувствовал перед женщиной, лежащей под камнем.
— Пора, дочь, — хрипло сказал он, чувствуя, как холодный ветер пробирается под одежду. — Простудишься ещё.
— Ага, — тихо отозвалась Марина. — Спасибо, что сходил со мной.
Они молча пошли к выходу, оставляя позади тишину и алые пятна цветов на сером камне. На душе у Саши было тяжело и пусто. Он снова был всего лишь солдатом. Солдатом, у которого есть приказ: выжить и принести деньги. Ради дочери. Ради искупления. Ради мёртвой женщины, которая так и не смогла его простить. В отличии от своего нового друга, который отгородился от близких ради их защиты, он тащил её с собой, боясь отпустить руку. И никто не скажет, кто из них прав.