Пережди в своей усадьбе какое-то время. Затем посети маму. Желательно сразу, как она вернется.
Вечером возница остановился на улице Пламеносцев, в губернии Горноград. За ночь и день, что Аарон провел в повозке, у него затекли ноги. Извозчик делал остановки. В мокром темном лесу; в поле, где открывался вид на заснеженные горы. Во время остановок плохо спалось: в теснине, напротив другого человека — Николая, тиша отца. Об удобстве не шло и речи. Как и о хорошем сне.
Провожатый, как себя называл Николай, не говорил — запрещалось после Прощания и до следующего дня. Когда взошло солнце, он был также нем.
Путь до усадьбы Аарон провел в раздумьях; вспоминал красную треугольную крышу, стены голубого, успокаивающего глаза, цвета, молчаливую входную дверь. Уютное убранство. Спальню, удаленную от спален слуг; мягкую, теплую кровать, с которой не хотелось вставать.
Повозка замерла. Аарон вышел, потирая глаза.
Темно. Стоял густой туман, скрывая соседние дома, фонари, улицу; виднелся только острый двухэтажный силуэт, что пронзал туман. Сплошь черный, тихий, он прятался за воротами.
Извозчик помог Николаю вытащить чемодан с вещами Аарона и обратился к хозяину:
— Барину нужно чего еще?
— Нет.
— Пшли! — стукнул вожжами.
Кони загоготали, их крик эхом облетел улицу. Возница уехал.
На кованых воротах висела деревянная табличка с надписью:
«Доктора Кузнецова не стало. Александр, его ученик, пока не принимает. Проявите терпение».
Ниже висела цепь.
Аарон вытащил из кармана ключ, поднес к замку. Руки дрожали — попал в щель с третьей попытки. Прокрутил, но внутри что-то заело; замок не меняли больше десяти лет, он оброс ржавчиной и сыпался в руках.
«Давай. Давай!»
Не поддавался. Аарон дернул ключ; тот остался внутри, казалось, сросся с механизмом.
— Прошу, — сказал Николай. Аарон отошел. Тиш знал его место, нажал на ключ и прокрутил второй раз. Замок щелкнул, отпустил цепь. — Пожалуйте-с.
Ворота скрипели так громко, что Аарон закрыл уши, поморщился. Никто не вышел встречать хозяина и провожатого. На пороге он постучал тростью, и на втором этаже зажегся свет. Перебежал на первый и встал в окне у входной двери. Шторка приоткрылась. Показалось красное лицо приказчика. Владимир щурился, кривился, рассматривая гостей. Затем морщинки на лице разгладились, в глазах мелькнуло узнавание.
Входная дверь раскрылась. В ней стоял приказчик в ночной рубашке, с подсвечником в руке, а рядом — низкая полная женщина в халате. Кухарка.
— Барин… Барин, приехал! — затараторила она.
— Проходитице-с. — Приказчик отступил, давая Аарону и Николаю войти в переднюю.
Внутри воздух был холодный и скользкий, но приближенные в легких одеждах не дрожали; Аарон поежился.
— Желаете сразу в спальницу? — спросил приказчик, протягивая руки, чтобы снять с него сюртук.
— Я пройдусь по дому. — Обошел Владимира и шагнул в сюртуке в гостиную.
— Вам помочь иль…
— Сам. Идите спать.
— Барин желает кофе? — заволновалась кухарка.
— Нет… Люда. Не желаю. Хорошо выспитесь. Мне понадобится ваш кофе завтра.
Приказчик и Николай представились друг другу. Затем поднялись на второй этаж, где, как услышал Аарон, Владимир разместил провожатого в гостевой спальне. Кухарка кинулась на кухню и вернулась с зажженной лампадой.
— Держите-с. Тихой ночи, барин.
Люда поднялась вслед за мужчинами.
В гостиной стояли диван и кресло напротив. Во время приема пациент садился на диван, Аарон — на кресло. В губернии его знали под именем Владимир Кузнецов. Он был доктором, который получил деньги и дом от своего дяди-учителя. Иногда во время приема он просил своего ученика что-то принести и представлял его. Говорил, что завещает ему дом, слуг, пациентов. Он называл это: выводом в свет «будущего себя».
«Ближе к старости у меня будет новый… ученик», — подумалось ему.
Поставил лампаду на столик перед диваном, упал в кресло, закрыл глаза.
Представился день. Пасмурный горноградский день. Окна закрыты шторами; в гостиной полумрак; из камина по комнате растекается тепло и тусклый свет. В передней слышится низкий женский голос:
— Простите?
— Проходите, — хрипит Аарон и разваливается в кресле.
Заходит женщина в светлом тулупе и в дешевом котелке. Он кивает на диван. Она садится. Рассказывает о боли в спине, в коленях, в запястьях. Не забывает упомянуть о распухших по утрам пальцах. Он кивает, записывает, посматривает на высокие часы за спиной женщины. Маятник качается, качается, качается, качается, качается. Она говорит и говорит.
— Время, — произносит Аарон.
Отрывает листок, записывает наименования лекарств, протягивает женщине. Она улыбается, благодарит. Уходит, пожелав тихого дня.
Маятник качается.
В гостиной слышится неразборчивый женский голос. Аарон говорит:
— Проходите… Нет!
Он попытался открыть глаза.
Заходит женщина в сером халате. Ее седые волосы спадают за спиной. Ева смотрит на него и садится на диван.
— Тебя не должно быть здесь! — кричит он ей.
— Зачем ты здесь? — спрашивает она.
Веки слиплись.
— Нет! — бросает взгляд на часы. Маятник. Качается.
— Почему ты смотришь на часы? Ждешь кого-то?.. Вот Пламя!
Аарон открыл глаза. Дрожал от холода. Весь в поту.
Подхватил лампаду и бросился к лестнице. Ступени пролетали под ногами, и второй этаж удалялся, удалялся. В ушах тикали часы. Круг света сужался. Стены по бокам подступали, сдавливали, теснили. Потолок нависал.
Лестница сжалась в узкий лаз. Лампада обратилась спичкой. Огонек дрожал от дыхания.
Аарон открыл глаза. Дрожал от холода. Весь в поту. Простыни прилипали к коже, завязывались на шее удавкой. Он вскочил с кровати, врезался в стенку. Отскочил. Кинулся к другой. Ударился плечом об комод. Пытался сбросить с себя одеяло, простыни, ночную рубашку. Кожу.
В дверь постучали.
— Барин? Вам не здоровитца? — спросил приказчик.
Он замер посреди спальни. Не понимал, где находится. Не помнил, как оказался здесь.
— Нет! — Вдохнул. Выдохнул. — Нет… У меня затекли ноги. Идите спать.
— Слушаюсь-с.
Аарон открыл глаза. Дрожал от холода. Весь в поту. Лежал голый в кровати. Простыни стелились по полу, одеяло висело на комоде.
— Ч-что?
За окном было светло. Через щель между плотными черными шторами пробивались лучи. Он распахнул их. Над крышей дома напротив поднималось солнце.
Было 22 сентября. Чтобы вспомнить, как умерла Ева, осталось три дня.