Думаю, только сейчас я осознала, что умру. Весьма странное чувство. Ведь мы все давно мертвы. Со стороны потуги отца кажутся бесполезными и вредными. Мы — лишь отзвуки, которым поклоняются все эти бедные люди.
Давид грезил о семейном ужине. Во сне и наяву ему виделись: накрытый стол, он сам во главе, по правую руку сидел Аарон, правее Даниэль, по левую — Адина, и рядом с ней Ева. Образ занял его думы с третьего Возвращения Адины, когда жена потеряла память и в следствии разум, но родился он куда раньше. После второго, когда вместо радости и благодарности на лице жены появилась гримаса отвращения. К слугам, к Давиду, к себе. Адина кричала на него, говорила, что это неправильно, что так не должно быть.
«Мы все мертвы!» — Давид помнил ее слова.
С тех пор семья раскололась, и появилась Семья. Дворовые увидели, что Золовы выше смерти, и стали боготворить их. Адине это не понравилось. Ее нашли в камине, обгоревшую, полуживую. Тогда Давид понял, что потерял ее. Окончательно. Дальнейшее безумие жены лишь укрепило веру. Затем он потерял Еву. И мечта о семейном ужине треснула.
Адина не покидала своих покоев с четвертого Возвращения, поэтому, когда тиши доложили, что она вышла и пошла к семейному портрету, он направился туда.
Комната с портретом — или Молебная, как ее называли слуги — была чистейшей в поместье. Дворовые убирали ее дважды в день, тщательно мыли полы, чтобы не осталось ни пылинки. Также часто меняли свечи в канделябрах. В Молебной не было окон; днем и ночью там стоял полумрак.
Адина смотрела на портрет столь большой, что люди на нем были почти в человеческий рост. Молодая, в черном сплошном платье, вокруг шеи оборачивался старый желтый платок. Кожа под ним краснела. Давид потянулся к ней, но одернул себя и поравнялся, опершись на трость. В уме пусто, хотя по пути в голове витали десятки вопросов.
— Туго? — лишь спросил он, указав на шею.
Она не посмотрела на него. Мотнула головой:
— Скоро привыкну.
— Ты не обязана носить его, если не хочешь. Только держи на виду. Для дворовых.
— … Я хочу. — Адина коснулась пальцами платка и слабо улыбнулась. — Ты помнишь?
— Мой подарок перед… войной. Тебе идет желтый цвет.
— Он мне шел тогда.
— Он идет тебе всегда.
Адина вздохнула. Улыбка сползла с ее лица.
— Ты помнишь… как было до?
— До?
— До Возвращений. До Семьи. До войны.
— Адина…
— Когда я вошла сюда, здесь сидели служанки. На коленях. А стекло… На нем были следы губ. Неужели для тебя так и должно быть? Прошу, скажи, что ты не сошел с ума?
— Я здоров. Ты здорова. Просто надо привыкнуть…
— Привыкнуть? — фыркнула она. — Привыкнуть. Как к этому можно привыкнуть?
— Адина, прошу, не начинай.
— Хорошо. Хорошо. Я замолчу, как ты того хочешь.
Давид стих. Не знал, что сказать. Всякий разговор она сводила к «неправильности», к «отвратительности» происходящего. Потом молила о смерти. Он устал.
— Хочешь услышать правду? — спросил Давид.
Адина кивнула.
— Я не помню, что было до. Ни нашей встречи, ни свадьбы, ни как родились наши дети. Даже их лиц… — Он взглянул на портрет. С него смотрели незнакомцы в их одежде. — Я не уверен, что они так выглядели. Помню лишь, как вернулся в пустой дом. Помню, как у меня пересохло горло, и я свернул к колодцу… Аарон лежал там. Даниэль нашелся в гостиной, он прислонился спиной к стене. Ты и Ева… Вы были в ее комнате. В кровати.
— Дав…
— Я перечитывал твои письма. Каждый день представлял, как возвращаюсь домой. Чудовище ли я из-за того, что желал услышать, как дети зовут меня «папой»? А ведь я забыл их лица… Но зато я прекрасно помню ту семью. Они жили по соседству. Женщина с тремя детьми. Старшим сыном, девочкой и младшим. Их лица являются мне во снах. Я до сих пор слышу, как они кричат.
Адина ничего не сказала. Давид развернулся к двери и сказал:
— Может, ты и права. Я — чудовище.
Давид свернул в сторону покоев Аарона. В коридоре было тихо, лишь стучала трость. Перед дверьми стояли два тиша. Оба поклонились ему.
— Как он? — спросил Давид.
— Позавтракал и просил не беспокоить-с.
— Михаил Николаевич приходил?
— Горничная сказала, что барин попросил отложить осмотр на вечер.
— Он там один?
— С горничной-с.
Давид постучал.
— Да-да? — раздался взволнованный голос с той стороны.
— Мила, выйди.
— Б-барин попросил не беспокоить…
Он толкнул двери. Горничная ойкнула и попятилась. Гостиная пустовала. Давид заглянул в спальню, увидел застеленную кровать, почувствовал запах масла и свежего хлеба.
Вновь перед глазами предстал семейный ужин. Давид во главе стола, справа Аарон и Даниэль, слева Адина и Ева. Все в сборе. Все улыбаются, смеются, переговариваются.
В гостиной на столике лежал завернутый в салфетки завтрак, шторы развивались от сквозняка. Давид повернулся к открытым настежь окнам.
— Да… хорошие были грезы. Отличные грезы.