В особенности будь добр с Ксенией. Она добрая и нежная девочка. Приободри ее и присмотри за ней. Не дай другим сломить ее. Я прошу многого, но сделай ее своей горничной.
Больше всего в девичьей спальне Ксению ужасало ведро. Не голые серые стены, не то, что в комнате не было мебели помимо сундуков, не то, что служанки спали на полу и на этих сундуках. А ржавое, полное вмятин, любимое тараканами ведро. Оно стояло в углу девичьей; в него служанки справляли ночную нужду. Хотя Ксения спала в противоположном углу, но гулкий металлический звук, казалось, раздавался над ухом. Бывало, она просыпалась посреди ночи, считала секунды, пока не упадет последняя капля, и молилась, чтобы у ведра стояла лишь одна служанка.
В усадьбе Дочери — так Еву Золову называли дворовые в Зольном — у Ксении была своя спальня. Скромная и небольшая: кровать с комодом стояли почти в упор так, что дверцы открывались не полностью. Окна выходили на мощеную дорогу, по которой ходили люди и проезжали брички. Ксения любила наблюдать за ними, придумывала прохожим истории: зачем и куда они шли, и рассказывала хозяйке.
Утром девичья оживала; слышались шуршания одежды, разговоры, скрип и грохот сундуков. Это утро было другим. Служанки смотрели на Ксению, на синяк на щеке, оставленный Старшим. Она отвернулась, желала вновь стать незаметной, но взгляды чувствовались на спине. Не жалостливые, какими одаривали ее вчера, а хмурые и презрительные.
«Плохой знак», — подумала Ксения.
Горничная отряхнула пыль с платья и передника. Поправила выбившиеся из пучка волосы, которые щекотали лоб. Осмотрела себя, принюхалась и сочла верхнюю одежду пригодной. Но ту, что под низом, следовало отдать прачкам: нижняя юбка пахла соленным потом, а от запаха подмышников и панталон у Ксении краснели щеки.
Дверь девичьей открылась. Все замолчали и повернулись, Ксения подняла глаза, но увидела спины и затылки. Через них донесся твердый шершавый голос, который произнес два слова; какая-то служанка прокричала: «здесь!» Голос произнес другие два слова, и другая служанка воскликнула ему: «здесь!»
Ксения зажмурилась, вдавила голову в плечи. Ночью ей приснился сон, в котором этот голос змеился, пробирался через толпу к ней. Она бежала, пряталась среди служанок, но голос ударял в спину. Полз по шее вверх, заползал в рот и заставлял выдать себя. Прокричать: «здесь!» Те два слова, которые она не хотела услышать, были ее именем и фамилией.
Вдруг голос хлестнул Ксению. Горничная дернулась, приоткрыла глаза, проверяя: не спит ли до сих пор? Стегнул второй раз. Она выпрямилась, помяла передник, сомкнула зубы, чтобы язык не выдал ее.
«Может… сделаться больной?» — пришла мысль.
Третий удар застал врасплох. Ксения вдохнула и против воли прошептала:
— Здесь.
«Лишь бы не услышали!»
Услышали. Две служанки перед ней обернулись, нахмурились, разошлись. Соседние заметили и тоже разошлись. Вскоре на нее смотрели все, и появилась широкая дорожка к хозяйке голоса — пожилой женщине в сером платье, темные волосы которой собирались в пучок. Она смотрела полуприкрытыми глазами, и от дыхания родинка подергивалась на шее.
— Здесь, — тише повторила Ксения, но женщина услышала и кивнула.
Она обратилась ко всем:
— К нам едут Отец и Младший сын. Позже приедет Мать. — Женщина перевела взгляд вбок. — Галина Анатольевна, на вас стирка простыней, скатертей, салфеток. Всего, чем накрывают столы. А также надобно приготовить белые одежды перед Прощанием.
Служанки молчали. Она хлопнула в ладоши, прокричала:
— За работу! Ксения Владимировна, за мной.
Развернулась к двери. Ксения последовала за ней. Вместе пошли по коридору, прочь от девичьей.
— Меня зовут Анастасия. Я старшая горничная, — представилась женщина и продолжила: — Расскажите, какие у вас были обязанности.
— Уборка, покупка продуктов. Иногда Дочь отправляла меня с личными поручениями.
— Расскажите о них.
— Покупка книг в магазине на конце улицы. Отправка посылок. Сопровождение во время прогулки… Дочь очень любила гулять.
— Как у вас с готовкой?
— Готовкой занималась кухарка.
Старшая горничная остановилась, повернулась к ней и осмотрела с головы до башмаков.
— У вас есть что-то кроме этого?
— … Сгорело-с. Мерки сняли, но как долго ждать не сказали.
— Все вам выдадут, но не обещаю, что по размеру.
— Кем я теперь буду?
Анастасия взглянула на синяк; Ксения прикрыла его рукой.
— Прачкой. Так как сюда спешат хозяева, — сложила пальцы в знаке Семьи, — нужны лишние руки для стирки.
Ксения переступила с ноги на ногу.
— Уверена, вы сможете использовать меня намного лучшим образом. Нежели обычной прачкой.
Старшая горничная лишь улыбнулась.
Из поместья Ксения вышла в валенках, соскальзывающих с ног, и узком кожухе, под которым было серое платье, давящее в груди и талии, с желтоватым передником. Вместо белого чепца волосы удерживал платок, завязанный на затылке. Одежду взяли из корзинки на стирку; она пахла потом и кожным жиром. Ксения дышала редко и морщилась после вдоха. К спине прижималась корзина, полная грязного белья, которое белой горой поднималось над головой, — она оглядывалась, не выпало что по дороге. Помимо этого, ей всучили две корзинки в руки.
Вытоптанная тропинка углублялась в Зольное и вела к деревянной избушке с косой крышей. Из трубы валил дым. Внутри воздух был водянистый и горячий; окна мутные. На полу стояли корзины с бельем, у стены между котлами ходила женщина с оголенными до плеч толстыми руками.
— Тихого утра, — окликнула Ксения. — Мне сказали, что я теперь у вас. Я — Ксения Кузнецова.
— Бывшая приближенная, — фыркнула женщина. — Вот уж не думала увидеть такое. Вываливай все на пол. И налей себе водицы, бывшая. Знаешь где?
— Из реки?
— Резачки, да. Раз знаешь, пшла!
Резачкой звалась река, что делила Зольное надвое. Узкая, обжатая каменистыми берегами река текла недалеко от избушки. У реки Ксения заметила молодую прачку, которая прыгала по серединам полусгнивших досок, что подступали к реке. Подол платья был поднят выше коленок. Девушка зашла в воду, зачерпнула ведром, вернулась на берег по доскам. Потом обулась и пошла к избушке.
Ксения повторила за ней, но в холодной воде свело ногу. Горничная застонала, зашипела. Вышла на берег. Не по доскам — боялась упасть — а по камням, сдирая кожу.
В избушке ей дали щетку и корыто. Приказали оттирать с ночных рубашек пятна.
— Где у вас мыло? — спросила Ксения.
— Собралась искупаться? — фыркнула женщина, наматывая на весло одежду из котла.
— Для стирки. Мыло лучше чистит.
— Вот еще! — махнула она, и другие прачки тихо засмеялись. — Одежда лежала в щелочи всю ночь.
— В городе все стирают мылом.
— Слушай сюда. — Лицо женщина покраснело. — Стирали щелочью до меня. Будут стирать после. Закрыла рот и за работу.
Ксения пыталась оттереть желтое пятно на рубашке. У нее распухли пальцы, и кожа потрескалась. Пятно побледнело, но не исчезло. Женщина, которую звали Галина Анатольевна, но младшие прачки называли ее мамой-прачкой, посоветовала «справить нужду». Ксения подумала, что над ней подшучивали, но другие прачки отходили в угол, где стоял горшок.
К вечеру она вышла с корзиной белой одежды к Резачке. Руки тряслись, когда она держала под водой скатерти; онемевшие пальцы почти не двигались, поэтому она насаживала белье на них, как на крючки, чтобы течение не унесло. Другие прачки — четверка девушек — не разговаривали с ней. Выжимала скатерти сама. Сворачивала в рулон, выбирала один край, выдавливала влагу, двигалась вдоль, пока не достигала другого края. Вывешивала перед домиком только после кивка Галины Анатольевны. Мама-прачка то находила пятнышко, то белье оказывалось слишком «вохкое», то рубашка недостаточно пахла крахмалом.
Когда работала закончилась, и Галина Анатольевна заперла избушку, Ксения села на лавке перед рекой. Волосы, как и платок, мокрые; руки красные и пухлые настолько, что она прятала их в карманы кожуха. Глаза закрывались сами, и казалось, что завтра не наступит.
«А ведь вечером река особенно цепка», — думала она.
Представляла, как течение уносит ее от поместья, от избушки, от Зольного. Как от холода каменеют руки и ноги, как тело тяжелеет, погружается глубже, глубже.
— Как вы? — спросил знакомый голос.
Ксения открыла глаза и увидела Милу. Горничная Старшего стояла сбоку от скамейки.
— Думаю, пойти любоваться речкой, когда стемнеет, — заявила Ксения.
Мила хмыкнула, но не улыбнулась.
— Ночью лучше любоваться небом. В поместье. С крыши, а не из окна. Чтобы наверняка.
— Неужели? — удивилась Ксения.
— Я так слышала, — пожала плечами горничная.
— Где вы спите? Я не видела вас в девичьей.
— В семейном домике.
— Вы замужем?
Мила показала ладонь. Тонкий ожог опоясывал безымянный палец.
— На ком? — спросила Ксения.
— На садовнике. Вы его не знаете.
— Когда вы успели?
— До становления приближенной.
— Понятно, — выдохнула Ксения.
— А вы?
— Я? Я не замужем, да и не думаю, что кто-то выйдет за меня. — Она дотронулась до синяка и шикнула от боли. — Я не уберегла одного Золова, а другой…
— Давно вы были у портрета?
— Кажется, в четырнадцать. Перед поездкой. Я попросила Дочь быть благосклонной ко мне. И она была. Была… — шмыгнула. — Она… больше не будет помнить.
— Возможно, Дочь простит вас, если сходите к портрету.
— С чего бы? Вы бы простили?
— Я не Золова.
В родовом поместье находилась комната, где дворовые молились на Золовых. Здесь всегда было чисто и пахло щелочью. На стене за толстым стеклом висел семейный портрет. С него на слуг смотрело пятеро Золовых: в середине стояли Отец в сером мундире и Мать с желтым платком на шее, Старший щеголял двухцветной тростью справа, Младший в картузе рядом с братом, и слева от родителей Дочь с розовой ленточкой на запястье.
Ксения зашла Молебную и осмотрелась. Перед портретом на полу сидело пятеро дворовых, вытягивали перед собой руки, сложенные в знаке Семьи. Ее не замечали. Она прошла в конец комнаты, села на колени, закрыла глаза.
Молила Отца о покое. Мать — о силе, чтобы пережить трудности. Просила у Старшего терпения. У Младшего попросила о доброте слуг. Ксения не просила ничего у Дочери, не молила — извинялась за то, что не уберегла. За то, что у нее кружилась голова, когда она вставала на табуретку, а потому не вычищала пыль на комоде. Извинилась за разбитую два дня назад кружку — капли кофе попали на письмо и чуть размыли чернила. Хозяйка сказала «не страшно», но Ксения не поверила. Выждала, как Дочь уйдет, и обыскала кабинет. Письмо не нашла.
Она заморгала. Закрыла лицо руками. В думах она спрашивала, что ей делать.
«Как бы поступила хозяйка? — думала Ксения. — Точно не сдалась бы».
Ей вдруг вспомнились люди за окном, в которое она смотрела каждый день. Их истории, которые она придумывала.
«Вот бы стать одной из них… Кем-то свободным».
Ксения вышла из Молебной. Щеки мокрели от слез. В коридоре она встретила Милу с подсвечником.
— Дочь простила вас? — спросила горничная.
— Не знаю, не уверена. Почему спрашиваете?
— Просто так, — вздохнула Мила. И Ксения повернулась к ней спиной и пошла по коридору. Позади услышала: — Куда вы?
— В девичью. Спать. Завтра опять на стирку. Теперь у меня полно работы, — ответила, но подумала:
«До губернии один день на вознице. А сколько пешком?»
Перед сном выкурила папироску на улице. Не одну.