После Прощания ты уедешь из Зольного. Ни с Даниэлем, ни мамой. Один.
Аарон не хотел идти на Прощание; не хотел видеть повторяющий камень Евы; и молился Чистому Пламени, чтобы в этот день не было ветра.
Он пришел на площадь Повторяющих последним из Золовых. Отец и мать стояли перед хранителем веры, Даниэль сбоку и за ними. Когда младший брат заметил его, подмигнул и махнул рукой зазывая.
«Примерно двадцать три», — посчитал Аарон шаги между толпой слуг и родителями.
Пошел. Земля была мягкой после ночного дождя; ботинки продавливали грязь. Солнце пряталось за горизонтом.
«Пятнадцать. Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать, — отсчитывал Аарон. — Одиннадцать. Одиннадцать…»
До родителей и брата оставалась половина пути, ноги не двигались. Даниэль махнул второй раз. Аарон натянул улыбку и кивнул ему. Брат что-то сказал хранителю веры, старик в белой мантии взглянул на Аарона, громко прочистил горло. К нему подбежал юноша с камнем Евы.
— Когда нагрянул Третий Хор, — голосил хранитель веры, — к нам спустилось Чистое Пламя, дабы защитить от Черной плесени. Наши жизни — его искры! Наши голоса — его треск! Мы живем, оставляя свои отзвуки в людях, которых встречаем, в местах, куда ступаем, в вещах, что держим в руках. Эти отзвуки — доказательство, что мы были!
За спиной хранителя веры поднималось красное солнце, смотреть на него становилось больно. Силуэты отца, матери, Даниэля, старика темнели; их тени и тени башен повторяющих удлинялись, ползли к Аарону по траве. Он потупил взгляд. Наблюдал за ритуалом боковым зрением.
— Когда пламя заберет свидетелей нашей жизни, когда стены наших домов рассыпятся, когда наши вещи сгниют, останутся повторяющие. Они будут петь нашими голосами, нашими последними отзвуками! — хранитель веры забрал у юноши повторяющий камень. — Этот послужит Еве Золовой, дочери Давида и Адины Золовых.
Мать чуть прильнула к отцу, он притянул ее к себе и обнял.
Взошло солнце. Силуэты слились в черное пятно, обрамленное алым светом. Аарон зажмурился, отвернулся.
— Зачем ты здесь? — прошептал женский голос вдалеке. Он принадлежал Еве. — Ты не должен быть здесь!
«Замолчи».
— Вспоминайте ее, делитесь ее отзвуками, — продолжил хранитель веры. — Когда же светило зайдет, не смейте проронить ни слова. Да озарит Чистое Пламя ее путь. Да проведет до Молчания, где ее голос стихнет навеки.
В боковом зрении что-то шевельнулось. Аарон покосился на женщину в сером домашнем халате, на Еву. Сестра брела сбоку от него.
— Поздравляю, дражайший брат. Ты, как всегда, все испортил. Но не волнуйся. Я помогу.
«Замолчи!»
— Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе.
«Хватит!»
И будто солнечный свет растекся по небу, по земле. И стало нестерпимо смотреть куда угодно. Всюду трещало, искрило, краснело. Аарон промок от пота.
Он сморгнул видение. Развернулся спиной к площади, зашагал к своей горничной. Мила смотрела на него круглыми глазами. Наклонился к ней:
— Я к себе. Не идите за мной.
Пошел дальше. На мощеной тропинке к Дому Пепла носки ботинок цеплялись за камни. Он сжимал навершие трости до белых костяшек всю дорогу до поместья. Внутри было тихо и безлюдно. Чудилось, что тени наблюдали за ним. Аарон поднялся по лестнице, дошел до дверей в свои покои. Распахнул. Кинулся к дивану. Двери захлопнулись за ним. Перепрыгнул диван. Упал на колени, заполз в угол, где было темно. Сквозь щель между диваном и креслом смотрел на двери. Сердце билось, ломая ребра, до боли в груди. Воздуха. Не хватало.
Когда дыхание успокоилось, Аарон прислушался. Что-то пищало. Ни голоса Евы, ни видений. Выдохнул. Поднялся, опершись на трость.
«Никого… — подумал. — Я ушел с Прощания… Как я выглядел в глазах родителей? А дворовых?»
Он рассмеялся. В глазах потемнело, ноги подвели. Упал на диван. Смеялся, хохотал, кричал. Бил в подушку.
Затих. Обмяк. Глаза опустились на штанины, к которым пристала грязь — казалось, уже не отстирают. На ботинки не хотелось и смотреть.
Он прошел в спальню. Клонило в сон, хотя проснулся недавно. Замер. Что-то переменилось. Прикроватная тумбочка стояла слишком далеко от кровати. Аарон пододвинул ее. Теперь она прижималась слишком близко, и кровать казалась неровной, и комод с зеркалом были не там. Взялся за кровать. Упер изголовьем в стену, отодвинул, присмотрелся — не понимал, что не так. Простыни были теми же, но другими. Не молочный больше цвет, а бледно-бледно-желтый. Не мягкие и шероховатые на ощупь, а нежные и с катышками.
Не на своих местах тоже мебель в гостиной.
— Все не то…
Столик в гостиной накрывали оранжевые шторы; кресла и диван смотрели друг на друга. В спальне кровать ограждала проход. По шелковому покрывалу ступали грязные следы ботинок.
Когда пришла Мила, Аарон приказал убрать покои и расставить мебель по местам. Горничная кивнула, позвала лакеев, чтобы помогли с тяжелой мебелью. Он наблюдал за работой слуг и шептал:
— Не то все.
Управились к полудню; лакеи ушли. Мила шагнула к хозяину.
— Барину нездоровится? — прошептала она. — Желаете, чтобы я позвала Михаила Николаича?
Аарон всмотрелся в лицо горничной. Глаза, будто сменили цвет: с зеленых на карие. Нос покраснел и распух.
— Нет. — Отмахнулся.
— Желаете чаю-с?
Он заглянул в покои, где не на своих местах стояла мебель.
— Передайте отцу, что я уезжаю.
— Так скоро, барин?
«У меня только пять дней… На дорогу туда и обратно уйдет два дня».
— Поторопитесь.
Мила поклонилась.
— Прикажу собирать ваши и мои вещи…
— Нет. Я поеду один.
— Б-барин?
— Я уезжаю ненадолго. Вы остаетесь в Зольном. Будете… — Задумался. — Будете следить за отцом и за… тем, что происходит в имении. Через два дня отправьте мне письмо, в котором опишите свои наблюдения.
Горничная замерла. Аарон нахмурился.
— Вы оглохли? Поторопитесь.
— Да-с!
Лошадей подготовили к вечеру, когда солнце зашло. К повозке Аарона сопровождал лакей, держащий чемодан с его одеждой. У возницы стоял мужчина в ливрейной куртке. Не молодой, не старый. Не низкий, не высокий. Он был из тех людей, каких забывали сразу после короткой встречи.
Мужчина протянул Аарону книжку. Вверху страницы было написано:
«Отец приказал помочь вам. Я — Николай Сергеевич Луков, ваш временный провожатый».
Когда Аарон дочитал, провожатый сложил пальцы в знаке Семьи и поклонился.
Оба забрались в повозку. Извозчик хлестнул лошадей, заскрипели колеса. Повозка дрожала и трещала, как бревна в огне.
«День на дорогу в губернию. День обратно. И три дня… — думал он. — Три дня, чтобы вспомнить, как умерла Ева».
***
Вечером Адина стояла над повторяющим камнем Евы. Он освещался лампадкой под ногами; в слабом желтом свете поблескивала металлическая табличка с фамилией «Золовы». Повторяющий обхватывала розовая ленточка — ее купили недавно, настоящая сгорела вместе с Евой.
«Вот и все, моя девочка». — Вздохнула Адина.
Она годами представляла этот день. Иногда вместо ленточки, на камне лежал картуз Даниэля. Иногда — кусочек двухцветной трости.
«Ты не будешь там одна. Скоро… Скоро я отправлю к тебе одного из братьев. А маму с папой… Не жди нас, моя дорогая».
Поднялся ветер, накинулся на площадь; камни запели. Каждый свою мелодию из одной ноты. Повторяющий Евы пронзительно свистел, как снегирь. Адина улыбнулась и заплакала.
Это был не голос ее девочки. Или он? Адина не помнила.
«Фальшивая ленточка. Фальшивый голос. Давид, хоть ты не умеешь шутить, это… твоя лучшая шутка».
Камни не смолкали всю ночь.