Ксения весьма умная и добрая. Возможно, слишком для Зольного. Если у тебя получится, забери ее к себе.
21 сентября.
Солнце выплывало из-за горизонта, а над поместьем зависли хмурые облака. Не было видно им края; ветер гнал их на восток, к солнцу. День обещал быть серым и дождливым, но, глядя на солнце, возникало ощущение, что ветер переменится, унесет с неба облака, и будет солнечно и тепло, как весной.
К избушке Ксения прибыла первой, не считая мамы-прачки. Галина Анатольевна искоса глянула на нее и отправила за дровами для растопки. Их брали у дровосека, что жил в сторожке на границе леса, на другой стороне Резачки. Ксения там никогда не была. Мама-прачка, хмыкнув, произнесла: «прямо иди». Она пошла.
Вокруг сторожки под навесом имелся склад с поваленными деревьями. Старый дровосек проснулся недавно, просьбы Ксении слушал, моргая то одним глазом, то другим, и просил повторить.
— Дрова! Для растопки! — кричала прачка.
— Чего? — морщился дровосек.
На возгласы пришли его два ученика. Они выдали дрова, и Ксения, насупившись, поспешила к избушке.
Деревяшки были холодные, шершавые, покалывали ладони. Вернувшись в избушку, она свалила дрова в одну из печей. Галина Анатольевна раздавала приказы подоспевшим четверым прачкам. Заметив Ксению, та кивнула на дверь и прикрикнула: «еще, неси еще!»
На полпути к дровосеку ей захотелось обернуться. Четверка плелась в отдалении, прачки о чем-то разговаривали и громко смеялись. Ксения остановилась, деланно взглянула вбок так, чтобы их видеть. Встала четверка. Девчонки также нарочито посмотрели в сторону, но другую.
Солнце еще светило, медленно подступая к облакам.
Через три похода за дровами началась стирка. На всю избушку трещали дрова, в котлах булькала щелочь, весло мамы-прачки билось о металлические стенки. Прачки сидели рядом друг с другом, но говорили сильно. Галина Анатольевна кричала на них. Ксения вслушивалась, искала пустоту, куда могла бы вклиниться. Девушки болтали почти без продыху. Когда одна замолкала, другая подхватывала, так по кругу.
— Трещат и трещат. Трещат и трещат! — злобно бурчала Ксения, оттирая щеткой пятно с рубашки.
Говорили о молодом ученике дровосека, о его одежде, о недавно родившемся у горничной младенце, о дворецком, который постоянно жаловался на колени, о Золовых — в особенности о здоровье Матери и Старшего.
Пытаясь уследить за прачками, она забыла про стирку. Пальцы чесались и пухли от холодной воды, щетка давно плавала сама по себе. Когда же в разговоре сменялась говорящая, Ксения дергалась, терла два-три раза и снова вслушивалась замирая.
— Уши закатила! — кричала на нее Галина Анатольевна. — Работай!
В болтовне наметилась передышка. Две прачки, устав, полностью занялись стиркой. Третья говорила энергично, а четвертая с каждой темой отвечала все тише и короче.
— Вот так он без рук расколол орехи! — закончила третья.
— Ага, — вздохнув, ответила четвертая.
— А иначе не пробовали? — влезла Ксения.
Две работающие прачки переглянулись. Затем вся четверка посмотрела на нее.
— А иначе не пробовали… Ну, колоть орехи? — повторила Ксения и откашлялась от едкого запаха щелочи.
Печи работали вовсю: в избушке стояла полупрозрачная дымка, было душно и жарко, будто сам дом обратился в печь. Кожа на голых до плеч руках Ксении блестела.
Третья прачка нахмурилась и спросила:
— Как иначе, а?
— К примеру, щелкунчиком, — хохотнула Ксения. — Знаете что это?
Прачки снова переглянулись. Не дождавшись ответа, она продолжила:
— Так вот: щелкунчик это поделка из дерева. Такой солдатик с большим ртом. Чтобы расколоть орех, вы кладете в него… орех и опускаете руку. Солдатик сдавливает его и щелкает.
— Чью руку? — спросила одна из прачек.
— Что?
— Ты, это, ну, сказала «опускаете руку». Чью руку-то?
— Солдатика.
Девушки переглянулись в третий раз. Разговорчивая пожала плечами, другие повторили. Затем принялись за работу, а мама-прачка укоризненно посмотрела на Ксению.
Остальной день прачки заговаривали помногу; Ксения пробовала рассказать им о чем-то, но ей отвечали молчанием или коротким смешком.
К вечеру, когда стирка закончилась, солнце уплыло за облака. Стемнело. Небо сделалось серым и хмурым. Ксения, пропотевшая в избушке, задрожала. Она сидела на скамейке, смотрела на Резачку.
Подошла Мила, уселась рядом. Ксения повернулась к ней, словно проверяя: точно ли это Мила или кто-то похожий? Убедившись, она сказала:
— Я думала Старший уехал.
— Уехал, уехал, — со вздохом ответила Мила и поникла. — Приказал остаться. Дворецкий сказал присмотреть за его покоями. У вас тоже было?
— Было. Когда хозяйку… забрали, мне приказали заняться ее комнатами. И ждать, — сказала Ксения. Потом хмыкнула. — Дождалась.
— Думаете Старший меня уберет? — всхлипнула горничная, обернувшись к ней. Глаза Милы были красными. — Вот так просто?
Ксения потянулась к горничной, чтобы обнять, чтобы успокоить. Заметила свои распухшие руки и отпрянула.
— Не уберет, — сказала она. — Будьте уверены, не уберет.
Обе посмотрели на реку. Ветер успокоился, прачки давно ушли. Вокруг было тихо, будто Зольное уснуло; только вода журчала и плескалась.
— В тот день я… убирала ее кровать много, много раз, — начала Ксения. — Все из-за небольшой неровности на левой стороне. На ней хозяйка обычно спала. Я представляла, как она отругает за это. Когда у меня заболела спина и руки, позволила себе… подышать свежим папиросным дымом. Все выкурила
— Неужели все?
— Ну, почти все, — улыбнулась она. — Часть прикончила в первый день прачкой. Часть после Прощания. Получается все.
— Не знала, что приближенным разрешено такое. Когда я была дворовой, нам говорили, что приближенные — гордость Золовых. Не люди, а живые статуи.
— Вот бы стать такой, — фыркнула Ксения. — Глядишь, полегчало бы.
— Да, было бы прекрасно… — вздохнула Мила. — Как вы здесь?
— Пока жива. Возможно, здорова, — рассмеялась прачка. — Вчера вспоминала хозяйку. Вы знали, что она отправляла в имение лекарства?
— А их не хватает?
— Хозяйка так думала. И все время считала, считала и считала.
— Во имя Пламени, что?
— Сколько у Золовых слуг, сколько денег.
— Зачем?
Ксения мотнула головой.
— Все-таки, обычному человеку Золова не понять, — заключила Мила.
Ксения снова мотнула головой и сказала:
— Я пыталась рассказать прачкам о губернии, но меня не послушали.
— Что вас надоумило?
— Хозяйка бы хотела этого… Я хоть и бывшая, но приближенная. Мы руки, глаза и уши Золовых.
— Те, кого они запомнят в полной мере, — сказала горничная.
— Именно. Но у меня ни знаний, ни денег. Вот и хотела хотя бы развлечь, рассказать о той жизни, вне имения.
Ксения цокнула.
— А расскажите мне? — спросила Мила. — Обещаю не жаловаться.
— Вам-то что? Сами там были, все видели.
— А вы попытайтесь. Да о чем-нибудь эдаком.
— Знаете о щелкунчике?
Горничная усмехнулась.
— Тогда о Бурлящем рынке? — осведомилась Ксения.
— Вы бы еще рассказали о солнце и дожде! Неужели Дочь, как и Старший, не покидала усадьбы? Может, и жаловалась постоянно?
— В Пламя ваши слова! Не было такого. Хозяйка любила гулять. До боли в ногах. Она называла эти прогулки модным словом «променад». И выходила, чтобы собрать знания для рукописей.
— Должно быть, она не покидала библиотеку?
— Что вы! Она спрашивала у людей, а иногда пробовала кое-что сама. К примеру, вечером приходила в таверну и узнавала у мужчин с завода про станки и… эту… планировку цехов. А могла, — наклонилась Ксения к горничной, та тоже наклонилась, — вы только никому не рассказывайте, чтобы узнать вкус чернил…
Ксения вдруг замолчала и посмотрела на горничную. Та поморщилась.
— Не верю!
— … посетить больницу и расспросить тех, кто решился их слизать.
— Забери вас плесень! — воскликнула горничная. — Дурочкой меня считаете?
— Что вы, что вы. Хозяйка всегда следила за своим здоровьем. Скажите, Старший так не делал?
— Он… — запнулась Мила. — Ему будто все равно. Старший редко выходил из дома. Я ходила на базар за продуктами. Много читала и общалась. До становления приближенной я и не знала, что там есть целый другой мир.
Ксения хмыкнула.
— И вот теперь сидим мы, знающие намного больше, чем любой дворовой, здесь на скамейке. Какой толк от этих знаний?
— Согласна с вами… с тобой, — посмотрела Мила на нее, и Ксения улыбнулась. — Ты, кстати, не думала, что это наше испытание? Что так Золовы проверяют нашу веру?
— Думала… Но ничто не вернет хозяйку к жизни. Поэтому, возможно, я провалилась.
— Ты не провалилась, — твердо сказала горничная. — Даже после ее смерти ты несешь в себе ее отзвуки. Дочь бы гордилась тобой.
— … Спасибо. — Прачка закрыла глаза. — Надеюсь, Старший скоро вернется.
— Я тоже.
Ксения встала со скамейки и развернулась к избушке:
— Наш разговор о знаниях на кое-что меня натолкнул.
— На что?
Прачка подошла к двери, подергала за ручку, убедилась, что домик закрыт. Мила следовала за ней.
— Что, если к тебе подойдет женщина, мужчина, неважно, и начнет рассказывать, допустим, — взглянула Ксения в небо, — о летающей бричке?
— Я бы ушла от него.
— Вот! А если он покажет ее?
— Тогда… — Мила задумала. — Не знаю я! Что ты задумала?
— Кое-что простое для губернии, но трудное для имения.
Она смотрела в мутные окна, но ничего не видела. Постучала в них: вдруг окажутся открытыми. Окна заперты.
— Мы стираем одежду щелочью вместо мыла. Я все рассказываю им об этом чудесном средстве, а они смотрят на меня, как на сумасшедшую. Что, если я покажу им его?
— Собираешься заказать мыло? Прислугу не послушаются.
— Однажды хозяйка изучала, как изготавливают мыло. Она пришла на мыловарню и попросила их книгу с подробным описанием. Я читала ее. От скуки. И запомнила примерный рецепт. Но маму-прачку не уговорить. Придется, делать самим.
— Самим?
— Мне нужна твоя помощь. Слуги почитают тебя. А я — хуже прачки, — развела она руками.
Мила отвернулась к поместью.
— Прошу, — взмолилась Ксения.
— А если накажут?
— Мы не нарушаем заповеди. Не лжем Золовым, не вредим Золовым, не даем Золовым повредить им сами.
— Я не про это. Ты хочешь ослушаться приказа своей старшей.
— Какого? — улыбнулась прачка. — Галина Анатольевна не запрещала мне варить мыло. Как и пользоваться им. Помоги мне. Давай поможем прачкам вместе? Это лучше, чем следить за пустыми покоями. Я знаю.
Горничная стояла, мяла края передника, посматривала на родовое поместье Золовых. Вздохнула.
— Дай мне время подумать.