После семейного ужина, который совершенно точно будет перед Прощанием, поговори с мамой. Дай ей знать, что ты на ее стороне. Она — ключ к выходу из ловушки отца.
Вечером 19 сентября Аарон спустился в обеденный зал. Одетый во фрак, держа трость, он встал сбоку от входа. Смотрел на черный, накрытый стол, на котором стояли восьмиглавые канделябры. Готовился семейный ужин.
Аарон не помнил, каким был прошлый. Помнил только, что прошел он до второго Возвращения матери. Потом мать и отец стали спорить: она кричала на него, обвиняла в чем-то, он выслушивал, пытался образумить ее, но мать не слушала. Одним утром ее нашли в камине. Обгоревшую, полуживую, она не могла кричать — лишь постанывала и хрипела. Случилось третье Возвращение. После него мать потеряла память, а затем разум.
На столе было четыре тарелки. На отца, на младшего брата, на Аарона. На нее.
Днем к родовому поместью приехала повозка. Ее встретили два лакея — тиши отца. Аарон отправил свою приближенную, Милу, чтобы она помогла прибывшим и спросила у горничной матери о письмах, но та знала не больше отца.
Аарон повертел в руках трость. По расстановке мать сидела напротив него, по левую руку от главы семьи; он же сидел по правую. Пытался вообразить, как мать себя поведет: будет ли кидаться или сидеть без движения, закричит или стихнет; как ее будут кормить, сядет ли горничная на место Евы, чтобы помочь хозяйке.
— Зачем ты здесь? — прошептал женский голос позади.
Аарон обернулся, но увидел темный зал. Вслушался. Приближались шаги.
— Ждешь великого меня? — Из мрака вышел нарядный Даниэль, младший брат. Худой мужчина с каштановыми кудрями улыбнулся, похлопал Аарона по плечу и занял второй стул справа от главы. — Пламя, какой же ты бледный. Отравился что ли? — Задумался, постукивая пальцем по столу. — Надо было отравиться! Как же я не подумал об этом!
— … Ты говорил со служанкой? — спросил Аарон. Он посматривал в соседний зал, откуда пришел Даниэль.
— Не люблю я местных. Между нами, все они дурные.
— Ты же это слышал? Кто-то спросил зачем я здесь.
— Вся дворня молчит и прячется у себя. — Даниэль наклонился вперед. — Давно ты слышишь голоса? Мне следует убрать ножи и вилки?
Аарон цокнул и отмахнулся. Шагнул ближе к столу, вновь взглянул на тарелку напротив своего места.
«Это усталость. От плохого сна».
— Ты только скажи, мне нужно волноваться? Скажи отцу, он отменит ужин. Тебя многие поблагодарят. Например, я.
— Все такой же шут, — шикнул Аарон.
Даниэль подмигнул и развел руки, показывая себя.
— Лучший из лучших.
Аарон сжал переносицу, прикрыл глаза, мотнул головой.
«Только ужин. Вытерпеть только ужин».
— Эй, Аарон, — обратился Даниэль. Его голос сделался сухим. — Если нужна помощь…
— Я справлюсь.
— Аарон.
— … Что?
— Мне нравится моя жизнь.
«Мне… тоже».
Со стуком трости явился отец во фраке. Даниэль выпрямился. Давид кивнул сыновьям и сел во главе стола.
Аарон вновь посмотрел на место матери.
— Отец… — начал он, как в обеденный зал вошла женщина в черном платье. Встала напротив него. Ее волосы были седыми, вокруг шеи оборачивался блеклый желтый платок, из краев которого торчали нитки. Женщина держалась ровно, движения ее были медленными, тяжелыми, ленивыми, будто у нее болела голова, и каждый шаг вспыхивал колючим фейерверком внутри. Вертлявые зрачки, из-за чего нельзя было сказать, какого они цвета, осмотрели Аарона сверху вниз.
— Ты жив, — заключила она.
— Адина, рад видеть тебя в здравии, — поднялся отец, указал на место слева от себя, но Адина обошла стол и села на другом конце. Против Давида.
Отец ничего не сказал, сел обратно.
Аарон посмотрел в соседний зал. Ждал, пока оттуда придет горничная матери. Ни шагов, ни смутных силуэтов. Адина была одна. Он вернулся к столу и дернулся — на него смотрели отец, Даниэль и мать.
— Садись, — произнес Давид.
Даниэль кивнул.
Аарон почувствовал себя в печи, в узком металлическом ящике, где стены покрыты золой, и где угли только-только разогревались.
«Письма. Помни о письмах», — сказал в уме сам себе.
Он пересчитал стулья от отца, от матери. Их разделяло пять стульев по обе стороны. Аарон сел посередине, по левую руку от главы.
Адина хмыкнул и взглянула на Давида. Отец покачал головой. Стукнул тростью.
Появились два лакея, перенесли тарелки и столовые приборы для Адины и Аарона. Потом вошли еще четверо в вечерних фраках и белых перчатках. Они кружили по обеденному залу, замирали, вытягивая перед собой графины, кружили, замирали, кружили. Подходили ближе. Когда дошли до стола, поставили перед каждым Золовым бокалы, налили воды и ушли, прошептав: «все ради Семьи».
— Не вино? — спросила Адина.
— Ты не любишь вино, — заметил Давид.
Она вздохнула, улыбнулась одной щекой:
— Еще помнишь…
— Всегда буду.
Мать отвернулась от него.
— Лучше бы забыл.
Подали суп. От оранжевого бугристого моря с мясным островком поднимался пар. Аарон поглядывал на мать; Адина водила пальцем по лезвию ножа: вверх, пока не доходила до края, вниз до рукоятки, опять вверх, снова вниз, вверх, вниз.
— Адина, — позвал Давид.
Она отложила нож, взяла ложку. Аарон принялся за суп.
Не жевал, проглатывал ложку за ложкой, протирал губы салфеткой, молил Чистое Пламя, чтобы не осталось ни кусочка в уголках рта, запивал водой. На половине тарелки перед глазами появились два пятна: желтое и зеленое. Первое растеклось, заполнило собой все, другое вклинилось в него, очертило трех людей. Аарон сморгнул их, положил ложку на салфетку. Для него ужин закончился.
— Сколь многое ты забыл? — спросила Адина.
— Последнюю смерть и все, что с ней связано, — ответил он и покосился на мать.
Она не изменилась в лице.
— Адина, как ты себя чувствуешь? — обратился отец.
— Без помешательства.
— Давно ты…
— Снова обрела разум? — Адина криво улыбнулась. — Недавно. Может, неделю, может, две. Я не считала.
— Ты… — сказал Аарон, но пожалел, что заговорил сейчас. — Ева писала тебе?
— Каждую неделю.
— Могу я узнать, о чем?
— Уверена, твой отец или тиши перескажут ее письма. Во всех подробностях.
— Я бы хотел взглянуть.
— На здоровье. Но боюсь, тот пепел давно вынесли.
— Зачем…
— Помешательство. Мной завладело неведомое чувство. И так сильно захотелось сжечь их, что я не противилась. Письма сгорели в день ее смерти.
Больше он не спрашивал ни о чем.
После супа лакеи принесли жареного цыпленка с пюре. Мясо покрывала коричнево-золотая корочка, а картофельное пюре было мягким. Аарон не кушал.
Давид расспрашивал Адину о жизни в губернии: чем она занималась, как о ней заботились слуги, надо ли что-то изменить. Она отвечала коротко, размыто, не поднимая глаз с тарелки. Мать поддевала вилкой и переносила пюре на цыпленка, будто пыталась одеть его в картофельную шубу.
Аарон поискал взглядом часы, но не нашел.
— Почему ты смотришь на часы? — позади раздался женский голос. Он слышал его ранее. — Ждешь кого-то?.. Вот Пламя!
Обернулся. За ним никого не было.
«Усталость… Усталость и недосып…»
— Что будет с ее домом? — вдруг спросила Адина.
— Не знаю, — отвечал Давид. — Еще не думал об этом. Скорее всего, найму строителей, чтобы отстроить его.
— Зачем? Кто там будет жить?
Давид застучал пальцем по столу.
— В память о ней. Стены хранят ее отзвуки.
— Дом надобно разрушить.
— Поговорим об этом позже. Дело не срочное.
— Ты всегда так говоришь.
Отец застучал чаще.
— Что скажешь о ее книгах? «Надобно разрушить»?
— Если моя девочка желала этого…
— Наша девочка. Она — наша девочка.
Адина поджала губы, посмотрела в тарелку. Затем на Давида.
— Давид, может, пора остановится? — Ее голос дрожал. — Прекратить Возвращения. Распустить дворовых. Если мы все еще дороги тебе… Неужели ее смерть… не тронула тебя? Неужели ты думаешь, что взрыв произошел сам? Посмотри, что с ней стало… Ева искала выход из ТВОЕЙ ловушки.
— Хотел бы я быть тем чудовищем, каким ты меня представляешь. У меня есть сердце, Адина. Разве я не могу желать, чтобы мои дети были живы? Разве спасение от смерти — ловушка? Будь честна со мной, Адина, смерть нашей девочки… — Давид осекся. — Смерть Евы расстроила тебя или обрадовала?
— Расстроила… и обрадовала.
— И ты называешь меня чудовищем?
Аарон встал из-за стола. Разговор стих. Он по очереди взглянул на мать, на отца, на брата.
— Мне нездоровится. Отец, могу я уйти?
Давид махнул рукой, и Аарон ушел.
— Тихих снов, — пожелал на прощание.
В его покоях, в гостиной, потрескивали бревна в камине. На столике перед диваном лежала книга с запиской. Аарон прочитал:
«Чтобы не помер от скуки в Зольном. Будешь должен, как разберешься со всем.
Твой великий и ужасный брат».
Под бумажкой был сборник статей «Живое и Мертвое» какого-то именитого ученого. Аарон взял записку. Взял книгу. Замахнулся в камин. Выдохнул. Опустил и книгу, и записку на стол.
«Сожгла! Она их сожгла! Письма дочери!»
Он громко бродил по гостиной, стуча тростью. Выдохся. Упал на диван, уставился на огонь за металлическим заборчиком. Пламя стреляло искрами, и возникало яркое чувство. Огонек. Вырвется. Пролетит к шторам. Они. Вспыхнут. За ними гостиная, спальня, покои. Аарону хотелось, чтобы пламя бушевало дальше. Проглотило мужскую половину, проглотило второй этаж, поместье. Зольное.
Огонь в камине стрельнул искрой, но та разбилась об решетку.